Лыков с Титусом сидели на диване бок о бок. Они были раздеты донага, но замотались в простыни. В купе стояла невыносимая жара, усиленная духотой. Открытое окно не спасало: поезд едва тащился по раскаленной пустыне.

Напротив друзей расположились их попутчики, тоже задрапированные. Один был негоциантом, доверенным[1] Московского торгово-промышленного товарищества. Сутки назад, войдя в вагон, он представился: Степан Антонович Христославников. И тут же сообщил, что везет с собой крупную сумму для выплаты задатков хлопкоробам. А потому просит принять его в компанию. Так безопаснее в незнакомой местности. Негоциант был упитанный мужчина лет пятидесяти, с редкой бородой и угреватым желтым лицом. Человек он оказался приятный, скромный и молчаливый. Всю дорогу Степан Антонович охотнее всего слушал других, не выпячивая собственную личность.

Второй попутчик появился за пять минут до отправления поезда. Среднего роста, среднего сложения, очень загорелый капитан с аннинским темляком на шашке назвался Иваном Осиповичем Скобеевым. Должность у него была интересная: полицмейстер туземной части Ташкента. Старый служака чуть не всю жизнь провел в Туркестане. Для попутчиков он оказался сущим кладом. Капитан знал все и всех в крае и по любому вопросу мог дать квалифицированную справку. Само собой устроилось, что он возглавил компанию. Хваткий и деловой, что называется себе на уме, Скобеев взял над соотечественниками шефство: опекал, пояснял и помогал. Под его крылом их быт сразу наладился.

Лыков с Титусом купили себе четырехместное купе. Этого потребовал управляющий. Прошлой осенью он впервые съездил в Туркестан и рассказал по возвращении всякие ужасы. Закаспийская железная дорога и без того славится большой неустроенностью и очень низкой провозоспособностью. Но специфика края делает жизнь пассажиров совсем уж тяжелой: вагонов первого класса нет вовсе, а люди попадаются разные. Над Титусом расположился богатый сарт[2]. Пять раз в день он совершал намаз, а перед этим – тахарат, молитвенное омовение. Ночную и утреннюю молитвы сарт творил, не слезая с полки. Там же и омывался… Грязная вода стекала Титусу на голову и заливала постель, но попутчика это нимало не беспокоило. Возражения и возмущения он просто игнорировал. Яан обратился к обер-кондуктору, но тот лишь развел руками: ничего не поделаешь, надо терпеть. Все туземцы так поступают. А когда сарт закусывал, то сальные руки вытирал о чрезвычайно грязный и вонючий халат, объедки же кидал на пол. Это длилось три дня, пока состав тащился от Узун-Ады до Самарканда. Впечатленный Титус настоял поэтому, что помещаться в купе надо без соседей. И в этот раз они ехали вдвоем. Пока добровольно не присоединили к себе русских попутчиков…

Уйдя со службы, Алексей занимался теперь делами имения. Дача в Варнавинском уезде давала много хорошего леса. Яан, управляющий и друг, предложил поставлять его в Туркестан. Там шло строительство железных дорог и требовалось много дерева на шпалы. Единственный рельсовый путь лежит сейчас от Каспийского моря до Самарканда. Но в планах Военного министерства продлить его до Ташкента и далее до Верного. И сделать ответвления в Кушку и Коканд. Да еще соединить в обозримом будущем Ташкент с Оренбургом. Золотое дно! Огромная дорогостоящая работа. Своего леса в Туркестане мало, его берегут и не дают использовать. Именно военные управляют краем, им и решать, куда пролягут новые пути. И у кого купить материал на шпалы…

Деликатный вопрос выбора поставщика решается, конечно, в Ташкенте. Генерал-губернатор барон Вревский является одновременно и командующим войсками Туркестанского военного округа. Закаспийская дорога тоже военная. Начальники мастерских и даже станций – офицеры двух туркестанских железнодорожных батальонов, а кондукторы в поездах – солдаты. Строительство отдано гражданским инженерам, но ведется под диктовку интендантского управления. И хотя создана особая дирекция по строительству, ее вопросы – технические. Осенью Титус встретился со всеми участниками концессии и уехал не солоно хлебавши. Важные люди в погонах сказали ему: мы с приказчиками дел не имеем. Пусть явится хозяин и будет готов хорошо заплатить…

Лыков думал всю зиму и весну. Кормить воров ему не хотелось. Но с волками жить – по-волчьи выть. Известно, что в Туркестане без взятки не решается ни один вопрос. Хочешь обеспечить будущее своих детей – покупай входной билет. В итоге в конце мая 1894 года двое приятелей выехали на юг. Поездом добрались до Владикавказа, там пересели в тарантас и перевалили Кавказский хребет, едва не погибнув под сходом снега. Прибыли в Баку и погрузились на пароход общества «Кавказ и Меркурий». Общество это монополизировало доставку желающих попасть на другой берег Каспийского моря. Оно знаменито наплевательским отношением к пассажирам. Пароходы отправляются через день, удобств на них почти нет, команда грубая, море дикое. Через семнадцать часов плавания друзья сошли на желтый пустынный берег.

Крохотный городок Узун-Ада – ворота в Среднюю Азию. Один шайтан знает, почему строитель Закаспийской дороги генерал Анненков выбрал это место. Неподалеку стоит порт Красноводск, много более удобный для зачина. Но первый костыль забили в Узун-Аде. Отсюда уходят рельсы в самое сердце края. И встретил гостей городок весьма неприветливо. Сначала строгий полицейский чиновник потребовал от вновь прибывших паспорта. Словно от иностранцев… Титус объяснил приятелю, что так принято. Въезд в Туркестан ограничен – главным образом для самовольцев, переселенцев, решивших сменить место жительства без разрешения властей. Затем выяснилось, что пароходы ходят сами по себе, а поезда – сами по себе. И ближайший состав на Самарканд уйдет лишь через двое суток. Алексей с Яаном прокляли все на свете, дожидаясь машины. Узун-Ада выстроен в очень хорошей бухте, но само место отвратительное. Город поставили на кочующих песках. Из-за этого все дома подняты на сваях, а вместо крыльца в них высокие лестницы. Входишь, например, в здание почты по земле, а выходишь через полчаса – под тобой аршин пустоты. Пекло, в тени тридцать пять градусов, а спрятаться некуда. Пойти тоже некуда, и негде поесть. Спали горе-путешественники на вокзале, на грязных скамьях и подъедали в грязном буфете несвежие бутерброды. Воды не хватало – ее привозили за пятьсот верст из Асхабада в деревянных баках. Теплая и вонючая, желто-коричневого цвета, она не освежала. С одиннадцати часов утра и до пяти пополудни все замирало и укрывалось в тень. Жизнь как в парилке русской бани…

Наконец пришел новый пароход и привез более сообразительных пассажиров. Тех, кто умел состыковать два расписания, морское и железнодорожное. Уже через час после парохода на станцию подали состав. Лыков впервые увидел вагоны, выкрашенные в белый цвет. Мигом преобразился сонный буфетчик: пароход доставил ему провизию. Алексей с Яаном успели съесть по эскалопу и захватили в дорогу сыр с хлебом. Другого ничего не взяли – стухнет на такой жаре. И приготовились мучиться.

Вагон второго класса был полон. Больше всего оказалось туземных купцов, за ними шли офицеры. Хватало и чиновников в мундирных сюртуках. Русское партикулярное платье почти не встречалось. Капитан Скобеев получил место в обществе персов, но разглядел трех русских негоциантов и пересел к ним. Он представился, выслушал, кого как зовут, и тут же сообщил:

– А я вот за асфальтом ездил!

– За каким еще асфальтом? – удивились соотечественники. – За природным?

– Да. На острове Челекен есть месторождение, и меня послали ознакомиться. Правитель канцелярии генерал-губернатора хочет выложить им в Ташкенте одну улицу. Вызвал и приказал: Иван Осипыч, сгоняй по-быстрому, узнай что почем.

– Это за какие грехи такое наказание? – ахнул Христославников.

– Наказание? – сощурился полицмейстер.

– А разве нет? В самое пекло по пустыне скитаться…

– Вовсе даже не наказание, а наоборот, поощрение!

– Какое же здесь поощрение? – удивился Степан Антонович.

А Лыков подумал секунду и спросил у капитана:

– Прогоны?

– Именно! – обрадовался тот. – Вот вы молодец, сразу догадались. У нас же прогоны до сих пор платят, как на перекладных. А я две трети пути поездом одолею. Билет в оба конца стоит 65 рублей 80 копеек. А от Ташкента до Самарканда и обратно меня сарты доставят. На свой счет. Что получается? Получается экономия! Мне, как чину восьмого класса, полагается три лошади. По две с половиной копейки на версту за каждую лошадь… умножаем… получаем семь с полушкой. За версту. А их по железной дороге 1344, да между Самаркандом и Ташкентом почти 500. На круг выходит 200 рублей профиту! И все законно. Как в армии – безгрешные доходы. А то жалование маленькое, взяток же я не беру. Ну, в смысле, не требую…

Алексей понял бывшего коллегу. Он тоже, когда служил помощником квартального надзирателя, не стеснялся брать от купцов пятерки да трешницы. Люди сами суют – отчего же не взять? Чтобы внимательнее смотрел, служебное рвение проявлял. Сравнение с армией тоже понятно. Безгрешными доходами там называют законный дополнительный заработок ротного (эскадронного, батарейного) командира. Он образуется сам собой, без всяких злоупотреблений. Справочные цены на закупку фуража и провианта в местах стоянки частей всегда спускают из штабов с некоторым запасом. Так принято, чтобы не впасть в убыток. Роты покупают себе, что нужно, чуть дешевле. А в отчете ставят справочную цену. Разница идет командиру, но не только в его карман. В ротном хозяйстве всегда чего-то не хватает. Солдатам не полагается от казны ни постельного белья, ни одеял с подушками. И порядочный капитан улучшает быт подчиненных за собственный кошт. Например, покупает личные и ручные полотенца, или заводит чайную. Кроме того, он ежедневно принимает на квартире своих офицеров, а те не прочь выпить водки. В роту приходят гости. Так что безгрешный доход помогает армейским беднякам сводить концы с концами. В полиции то же самое. Жалование маленькое, обмундироваться и даже вооружаться приходится на собственные средства. Дрова и свечи всегда экономят, поскольку денег на их покупку отпускается недостаточно. А уж на канцелярскую нищету без слез не взглянешь… Так что получил капитан Скобеев дополнительную выгоду, и слава Богу!

– Ага! Тогда расскажите нам, за что вас поощрили! – поддержал разговор Титус.

– Охотно доложу, – обрадовался полицмейстер. – Поощрили меня за то, что я выследил и арестовал знаменитого в Ташкенте вора Мада-сартараша. Два года его ловили в русской части, а поймал я, отвечающий за туземную часть!

– Ловкий был?

– Не то слово! Мад – это сокращение от имени Мухаммед, а сартараш означает «цирюльник». Ну, еще он делает обрезание… Наш герой был обычный туземец, в молодости стриг и брил, да вдруг подался в воры. И открылся у него к этому значительный талант. Чуть не сорок квартир ограбил, прежде чем я его поймал!

– Иван Осипович! – взмолился Христославников. – Просветите нас по этой части! Кому же знать, как не вам? Правду ли говорят, что Ташкент – город воров?

– Правду, – кивнул капитан. – На весь Туркестан мы этим прославились, прости Господи… Так что, когда приедете, держите ушки на макушке. А деньги, что при вас, лучше сразу снесите в банковскую контору, у себя не храните!

Все трое негоциантов переглянулись. Не только Степан Антонович имел при себе значительную сумму. У Лыкова с Титусом было рассовано по карманам десять тысяч рублей – на взятки интендантам.

– А почему так сложилось? – поинтересовался Алексей.

– Специфика, – вздохнул полицмейстер. – С конца мая начинается у нас страшная жара. И все, кто может, бегут из города. Чиновничество переезжает в Чимган, это в восьмидесяти верстах от Ташкента. Там горы, которые сводят жару на нет. Хороший климат, санатория для войск, дачи. Устроено гелиографическое сообщение с Ташкентом. А войска, кроме караульных рот, поголовно уходят в летние лагеря. Вот и получается, что квартиры офицеров и чиновников на три месяца пустеют. Как тут не появиться ворам?

– Выходит, у местного населения воровство в крови? – уточнил Титус.

– Не совсем так, – ответил Скобеев. – Конечно, сарты – большие мошенники. Но воруют в Ташкенте все-таки пришлые, не коренные. Тут виноват хлопок.

– Хлопок? – удивился доверенный.

– Он самый. Вокруг Ташкента имеются его обширные поля. А хлопок, следует сказать, требует большого ухода. Сажать его начинают в конце марта – начале апреля. Как посадили – надо два раза окучить. А еще полоть, править борозды, рыхлить землю, прореживать… Одних поливок за весну-лето полагается делать шесть. Когда куст поднимется, он вытеснит все сорняки, но до того ему надо помогать. Еще между кустами подсеивают где мак, а где коноплю, для производства из них дурмана. Занимаются всем этим поденщики-мардикоры, которые сходятся в Ташкент из окрестностей в значительных количествах. Ну, окучили первый раз – не возвращаться же им домой! Заработки на хлопковых работах хорошие, по восемьдесят копеек в день. А между хлопковыми в городе есть только дешевые работы, по двадцать-тридцать копеек. Мардикору горбатиться за них неохота, и он остается ждать. И чтобы прокормить себя, принимается за воровство. Таким образом в Ташкенте на несколько месяцев скапливается множество пришлых людей. Живут они где попало, в ожидании спроса на свои силы. А рядом – полупустой русский город. Вот и развивается воровство…

– А туземную часть почему не обворовывают, только русскую? – спросил Лыков.

– Правильно интересуетесь, – одобрил полицмейстер. – Сарты ведь тоже на лето переезжают. У каждого исправного туземца есть на краю города собственный надел, вроде дачи. Там сад с огородом, обязательно заходит арык, есть хауз, то есть пруд для купания. Летний домик не из саманной глины, а деревянный, и стоит не в раскаленной улице, а под тенью деревьев на просторе. Прохлада, вода журчит… Но городской дом сарта никогда не бывает пустым. Когда вся семья переехала, в карауле оставляют племянника, бедного родственника или какого приживальщика. Туземный Ташкент разбит на кварталы, называются они махалля. В каждой из них есть штатный сторож. Да и соседи друг друга знают. Незнакомец вызывает подозрения, за ним приглядывают все одномахаллинцы. Украсть не дадут!

– Получается, что воры в Ташкенте – это случайные преступники, пришедшие на заработки, – усомнился Титус. – А зимой все спокойно и жуликов-профессионалистов нет? Трудно поверить в такое!

– Вы правы, Яков Францевич, – ответил Скобеев. – Профессионалисты везде есть, в том числе, конечно, и у нас. Вот хоть тот же Мад-сартараш. Но их много меньше, чем, к примеру, в Одессе. Репутацию города воров создают именно хлопковые поденщики. А зимой в Ташкенте, как везде…

Лыков не удержался и поддел полицмейстера:

– Выходит, Иван Осипович, у вас в туземной части забот меньше, чем в русской?

– Это так. Но потому лишь, что сарты – народ очень скрытный. Все свои вопросы они стараются решать без привлечения властей. Приедете – убедитесь. Они вообще не любят русскую администрацию. Идешь по улице, а с тобой никто не здоровается. Будто и нет тебя вовсе! Ежели не знать местных обычаев, можно и обидеться.

– А если знать?

– Тогда выходит, что обижаться не на что. Туземцы просто боятся, что русский не ответит на их приветствие. А это очень большое оскорбление, и не только для самого сарта.

– Что, вся махалля обидится? – съязвил Титус.

– Нет, берите выше, – серьезно ответил Иван Осипович. – Я сейчас поясню, а вы запомните – пригодится. Словами «ас-саляму-алейкум», что означает «мир вам», мусульманин обращается только к единоверцу. Для китаби, что переводится как «имеющие писание» (в число китаби входят и христиане), установлена другая форма. Вам скажут «ас-саляму-алейман-ит-табааль-гуда», то есть «мир идущему на истинный путь».

– Впервые слышим! – признались Титус с Христославниковым.

– Вот! – назидательно поднял палец капитан. – Туземцы этого и боятся! Что русские, не знающие обычаев, не дадут им джуабы, то есть ответа на приветствие. Ведь «мир вам» адресовано не только конкретному лицу, но и тем двум ангелам, что есть у каждого мусульманина. Это ангелы-записыватели, которые ведут учет добрым и злым делам человека для Страшного суда. Значит, оскорбление будет нанесено и ангелам тоже, а это уже тяжелый грех. Поэтому нам, русским, в лучшем случае говорят «издрат», то есть «здравствуйте». Но если пройти и потом оглянуться, то можно увидеть, как многие плюют тебе в след. Ничего не поделаешь, приходится терпеть…

Лыков, бывавший на Кавказе, не услышал ничего нового. Магометанские окраины империи, покоренные относительно недавно силой оружия, с трудом терпят русское владычество. Случись что, не в спину плюнут, а голову срежут… Отставной сыщик решил сменить тему.

– Иван Осипович, ведь что-то вы недоговариваете. Правитель канцелярии, второе лицо в крае, вызвал именно вас. Чтобы разведать про асфальт… Хотя между им и вами еще куча начальства. Как это вышло? Вы пользуетесь личным доверием его превосходительства?

– Так и есть, – Скобеев самодовольно покрутил ус. – Действительный статский советник Нестеровский знает меня как ловкого человека. И время от времени дает личные поручения в обход всех. Константин Александрович доверяет мне щекотливые дела. А все потому… ну, скажу без бахвальства, что я – лучший сыщик в Ташкенте. И не только. Сыскного отделения в городе нет. Общая полиция сформирована из военных, которые премудростям ловли жуликов не обучены. А у меня вроде бы как талант. Призвание, что ли. И когда случается что-то эдакое, всегда зовут меня.

Яан незаметно покосился на приятеля и спросил:

– А как ваше прямое начальство относится к знакам внимания сверху? Обыкновенно это не нравится.

Иван Осипович поморщился.

– По-разному. Ташкент – столица не только всего края, но и Аму-Дарьинской области. Областное правление в обществе именуют «помойной ямой». Военный губернатор области генерал-лейтенант Корольков интересуется ботаникой в ущерб прямым своим обязанностям. Из полиции Ташкентского уезда недавно уволился полковник Абграл, так его все называли – Абкрал! И за дело… Начальник Ташкента полковник Тверитинов в должности недавно и пока ничем себя не проявил. Вот до него был человек! Путинцев Степан Романович. Тот был на своем месте. Но его убрали после известного холерного бунта, совершенно незаслуженно… но об этом как-нибудь в другой раз.

Скобеев имел в виду события, происходившие в Ташкенте в 1892 году. Некоторые называли их волнениями, некоторые даже восстанием. Тогда толпа туземцев разгромила канцелярию начальника города. А самого его чуть не порвала на части. Войска стреляли в толпу, были убитые и раненые. Лыков с Титусом хотели бы услышать правду из уст сведущего человека, но капитан замкнулся и явно желал прекратить этот разговор. И приятели отложили расспросы.

Так они и ехали по раскаленной пустыне Кара-Кум. Справа вдалеке тянулись вершины Копетдага, по левую руку лучше было не смотреть… Вагона-ресторана в поезде не полагалось, и приходилось питаться всухомятку. Иван Осипович очень выручал своими наставлениями. Он говорил, например:

– Сейчас будет станция Зерабулак. Там перед зданием вокзала сидит женщина суровой наружности, с усами, как у гренадера. Это вдова кочегара Анна Матвеевна. Она варит очень вкусный борщ. Поезд стоит десять минут. Бегите сразу к ней и постарайтесь успеть. А я тут вещи покараулю.

Или:

– Подъезжаем к Катта-Кургану. У старика с петлицами горного ведомства можете купить печеного картофелю. Больше ничего ни у кого не берите!

Сам капитан при знакомстве первым делом развернул станиоль[3] и угостил попутчиков очень вкусной дичью. Назвал он ее по-местному: качкалдак. Оказалось, что это морская утка – такие во множестве водятся на каспийском побережье. Неприхотливый полицмейстер обходился хлебом и чаем. Когда ему предлагали водки, он с благодарностью угощался. Несмотря на жару, водка шла хорошо. А без нее впору было бы стреляться…

Лыков выходил на каждой станции и с любопытством осматривался. Особенно его поразили туземцы. Рослые брюнеты могучего сложения, в темных халатах и барашковых шапках, они держались с большим достоинством. Капитан пояснил, что это туркмены рода теке, населяющего Ахал-Текинский оазис.

– Сильный народ! Сарты – нация торговцев, а туркмены – нация воинов. Дали они тут прикурить! Теке всегда жили разбоями. Рвали на части Хиву, Бухару, Персию и даже Авганистан. Хан Хивы в 1855 году решил их проучить. Сдуру… Так они его войско разбили, а самого хана взяли в плен. И зарезали, как барана. Больше уж никто с тех пор не смел их задирать. И мы не хотели! Но пришлось. Когда покорилась нам Хива, наши коммуникации тоже попали под удар туркменов. Волей-неволей армия вынуждена была туда сунуться. В семьдесят девятом генерал Ломакин пошел штурмовать Геок-Тепе – и отступил с большим уроном. Вот такие дела…

– Вы тоже в этом участвовали? – догадался Лыков. – Аннинский темляк за них получили?

Иван Осипович сделался серьезен и даже печален.

– Следующая станция как раз Геок-Тепе. Выйдемте вместе, я все покажу и расскажу. Уж начал забывать… Всегда я там у братской могилы поминаю товарищей. Жаль, что поезд приходит в сумерках и стоит только двадцать минут. Ну, что-нибудь да разглядим. А вы, Алексей Николаич, покамест запомните: с теке можете иметь дело без опаски, это люди слова. А вот приедете к нам в Ташкент, не верьте никому из туземцев! Сарты – торгаши, жулье. Чем бы сарт ни занимался, его мечта – заиметь лавочку на базаре. Чтобы обманывать народ. Их репутация в Азии стоит крайне низко. Любой купец-сарт в любую минуту может отказаться от своей подписи! А судиться с ними бесполезно. Нашего коммерческого суда в крае пока еще нет, а народный суд всегда покроет единоверца.

– Народный суд? У вас, как и на Кавказе, судят по адату?[4]

– Точно так. Правительство оставило мелкие споры в ведении биев[5]. Не вздумайте к ним обращаться! И вообще, прежде чем сделать в Ташкенте что-нибудь важное, спросите сначала у меня.

Вот момент, понял Лыков. И решил задать давно интересовавший его вопрос:

– Иван Осипович! Спасибо за ваши разъяснения, надеюсь, вы и дальше не оставите нас своим попечением. Но… как нам быть с интендантами?

– С какими интендантами?

– Да мы с Яковом Францевичем хотим предложить шпалы для строительства железной дороги. И столкнулись с тем, что этот вопрос решается лишь за взятку.

– И что же вы хотите от меня? – насторожился полицмейстер.

– Совета. Только совета.

Скобеев нахмурился.

– Хотите узнать, можно ли договориться подешевле?

– Да. А лучше чтобы вообще не платить. Честно говоря, с души воротит кормить эту сволочь.

– Эх… И меня воротит. Но сделать ничего нельзя, так устроено в Туркестане. Не смогу я вам здесь помочь, не моего калибра вопрос.

В Геок-Тепе поезд прибыл в десятом часу. Небольшой туземный город был известен всей России. В ноябре 1880 года семитысячный русский отряд под командованием самого Скобелева осадил здесь туркменскую крепость Денгиль. Вся Средняя Азия уже покорилась белому царю, и держался лишь Ахал-Текинский оазис. Вход в него и защищала крепость. На подмогу здешнему гарнизону съехались головорезы со всего разбойничьего племени. В итоге наши атаковали двадцать пять тысяч вражеского войска, да еще спрятанных в укреплении. Осада длилась до января следующего года.

Когда поезд остановился, Иван Осипович подозвал кондуктора и приказал ему охранять вещи. А сам быстрым шагом повел соотечественников в темноту.

Прямо возле станции, под фонарем обнаружилась трофейная артиллерия. Английская медная шестифунтовая пушка была дополнена двумя чугунными зембуреками[6]. Капитан указал на них:

– Я служил тогда подпоручиком в Первом Туркестанском стрелковом батальоне. Выстрелом вот из такого зембурека оторвало голову моему денщику. И этой головою…

Скобеев запнулся, потом договорил:

– …ударило меня в лицо. Минут десять пролежал я без сознания. Очнулся, а за бруствером крики… дикие такие крики, нечеловеческие. И сабельный звон. Это было в ночь на 28 декабря. Страшное получилось дело. Текинцы босиком, с одним лишь холодным оружием пошли на вылазку. Мы их не ждали. Ближайшие траншеи были смяты, а все, кто был там, – вырезаны. Туземцы захватили даже знамя и два орудия. Увели с собой пленного канонира, пытали его несколько дней, требовали, чтобы научил их обращаться с нашими пушками. Канонир отказался, и его замучили до смерти…

– А вы? – глухо спросил Лыков.

– А я, придя в себя, вынул шашку и кинулся вперед. Стыдно было, не знай как! Вдруг товарищи подумают, что струсил? Бегу, а меня мотает, будто пьяного…

– Зарубили кого? – шепотом поинтересовался Христославников.

– Кого я там мог зарубить? – махнул рукой капитан. – Меня самого тогда можно было голой рукой взять. Ребенок бы поборол. В ушах хоры распевают, иду, не разбирая куда… По счастью, когда прибежал в первую траншею, там все уже кончилось. Но айда дальше, а то не успеем.

Они прошли чуть не на ощупь пятьдесят саженей. Скобеев показал силуэт высокого холма, различимый на фоне неба.

– Вот она, крепость. То, что от нее осталось. А здесь братские могилы. Прямо – мы, туркестанские стрелки. Левее – кавказские. Справа – ставропольские и таманские казаки. Дальше темное пятно – это сады Петрусевича. Названы так в память об убитом в них генерале. Много здесь крови пролито…

И капитан стал креститься, с чувством читая молитву. Остальные последовали его примеру.

Пассажиры торопливо вернулись в вагон, и поезд тут же тронулся. Иван Осипович продолжил свой рассказ:

– Штурм был назначен на 12 января. Моряки заложили мину под крепостную стену. Текинцы об этом знали, от перебежчиков. И не препятствовали. Они думали, взрыв пробьет небольшую брешь, «белые рубахи» туда кинутся. И их удобно будет резать по одному. Никто не предполагал, что обрушится полстены. Ну, рвануло… Мы пошли в пролом. Я был в колонне Куропаткина. Именно нам поручили ворваться в крепость через дыру. Текинцы били из фальконетов своими чудовищными пулями в полфунта весом, били в упор. Страшно… Такая пуля вырывает куски мяса. В животе образуется дыра, через которую видать позвоночный хребет… И ударило меня в руку. Думал – все, оторвало по плечо! Нет, смотрю, пальцы на месте и даже крови нет. Побежал дальше… Это теперь рука у меня по ночам болит, с каждым годом все сильнее и сильнее. А тогда думал – обошлось. Так что, под Геок-Тепе я не пролил ни капли своей крови. Только две контузии. Когда погода меняется, голова раскалывается. И спать почти не могу, хоть морфий принимай.

Капитан выпил рюмку водки, потер контуженную кисть.

– О чем уж я? О штурме! Да. Вошли мы в крепость, и началась тут страшная резня. Текинцы показали себя героями. Храбрый народ, даже жалко таких убивать! Из дальних ворот побежали прочь защитники, кто пожиже нервами. Но несколько тысяч не дрогнули и остались защищать крепость до последнего. Нам пришлось их всех прикончить. Жаль, ей-богу жаль…

Иван Осипович отвернулся к окну, помолчал, потом через силу закончил рассказ:

– Наших полегло там больше тысячи, из них четыреста человек в день штурма. Текинцев никто не считал. Зато после этой победы всякая резня в Туркестане закончилась. Туземцы поняли: уж если русские побили самих текинцев, деваться некуда. Надо покориться. Так вот. А при штурме Ташкента с его стотысячным населением погибло лишь двадцать пять солдат. Потому – сарты. Есть разница!

Поезд все дальше уезжал на юго-восток. Пески сменилась зелеными полями Ахал-Текинского оазиса, а потом опять пошла сплошная пустыня. Персидские купцы оживились. Они сидели во всех купе и монотонно о чем-то гундосили. Иван Осипович пояснил, что на станции Артык большинство из них сойдет. Там граница с Персией и таможенный пост. В трех верстах от него – персидский город Лютфабад. Поезд стоит три часа, и можно сгонять туда на извозчиках. Но он бы не советовал: жарко и все очень дорого. За самый глупый сувенир торговцы ломят неимоверную цену. Попутчики послушали опытного человека, и Лыков так и не попал к персиянам.

Действительно, в Артыке вагон сначала наполовину опустел. Но перед отправлением все места снова оказались заняты, и опять персами. Скобеев и здесь дал справку. Новые пассажиры сойдут в Душаке: там второй таможенный пост и старинный тракт на Мешед. После этой станции останутся два-три перса, у которых торговля в Ташкенте. И в вагоне сразу сделается чище.

Так и получилось. Мерлушковые шапки покинули поезд, а вместо них появились киргизские чалмы. Добавилось офицеров, села компания сильно пьющих инженеров-железнодорожников. Лыков хотел расспросить их про шпалы, но передумал: уж больно угарные. Он задал свой вопрос Ивану Осиповичу. Капитан сказал, что леса в Туркестане не так мало. Больше всего, как ни странно, ореха. Но крепкое красивое дерево на строительство не годится. Из него вырезают наплывы[7] и продают в Россию по двадцать рублей за пуд. Большие обороты получаются! Второе по значению туркестанское дерево – фисташка. В Самаркандской области все горы покрыты ею. Плоды фисташки – любимое лакомство туземцев, а древесина немилосердно пережигается на уголь для нужд местных кузнецов. Есть и ель. Она покрывает южные склоны Алатавских гор, и в Аулие-Атинском уезде ее так даже полным-полно. Но власти запрещают добычу из опасений хищнических концессий. Поэтому поставка с Ветлуги той же сосны и лиственницы будет принята хорошо.

– А чем тут топят паровозные топки? – полюбопытствовал Титус.

– Где углем, но чаще саксаулом.

– Это дерево такое?

– Вон оно, – ткнул пальцем в окошко Иван Осипович. – По всем пескам растет; как только выживает? Листьев у саксаула почитай что нет, а ствол крепкий. Первое в Туркестане топливо! Вдоль Закаспийской дороги раскиданы склады, куда свозят его в огромных количествах. А уголь добывают в Ходженском уезде, и весь он на корню скупается железной дорогой.

После Дишака рельсы резко повернули на северо-восток. Горы остались в стороне. Серо-желтые пески опять окружили поезд. Наконец к исходу вторых суток они прибыли в Мерв.

Утопающий в зелени город манил уставших от сидячей жизни путников. Негоцианты хотели пройтись по улицам, но всезнающий полицмейстер отсоветовал. Мерв не только столица живописного оазиса, но и главный в Туркестане поставщик малярии. А еще тут есть болезнь паша-хурда, по-русски называемая пендинкой. По всему телу открывается до ста ранок, очень болезненных. Лекарства от них нет, ранки заживают сами через несколько месяцев, оставляя на теле ужасные шрамы. Болезнь поражает всех без разбора. Поэтому в Мерве не редкость встретить русских барышень, дочерей офицеров, с обезображенными пендинкой лицами… Как им выходить замуж?

Напуганные купцы решили ограничиться вокзальным буфетом, чуть не единственным на линии. Наевшись селянки, Лыков с Титусом размяли затекшие ноги на дебаркадере. Купы тополей манили их, вдали шумел полноводный Мургаб. Потом паровоз дал свисток, и путешествие продолжилось.

Сразу за городом открылась живописная зеленая равнина без конца и края. Это было Мургабское государево имение. Сто тысяч десятин орошаемых земель! Фруктовые сады, поля хлопка и пшеницы, а между ними разбросаны кирпичные домики поселенцев. Рай! Справа мелькнули развалины Старого Мерва. Скобеев сообщил, что по площади он превосходит нынешний город в десятки раз. Кто и когда разрушил его, неизвестно. Приписывают и Тамерлану, и Александру Македонскому, двум любимым персонажам здешней мифологии. Но за станцией Байрам-Али оазис закончился. Пустыня сменила наружность. Огромные барханы в пять саженей высотой напоминали застывший океан. Лишь многочисленные кусты саксаула немного оживляли угрюмый пейзаж.

К Мерву капитан Скобеев окончательно определился со своими попутчиками. Главным он назначил Лыкова, когда выяснил, что тот – потомственный дворянин и отставной надворный советник. Да еще и богатый помещик! Поэтому с Алексеем полицмейстер говорил особенно учтиво и именно ему стал предлагать всякие авантюры.

На последнем месте оказался доверенный. Ивана Осиповича очень насмешили его шелковые подштанники. Напрасно Христославников объяснял, что это лучшее средство от вшей и в дороге надо быть предусмотрительным. Солдатская душа старого туркестанца не приняла шелк, и Степан Антонович сделался объектом острот. Доверенный, как человек незлобивый, кротко их терпел. Ему важно было, что он в русской компании, под надзором опытного знатока края. Портфель с ассигнациями Христославников никогда не выпускал из рук и даже спал, подложив его под голову.

Сложнее всего капитану пришлось с Титусом. Вроде бы все понятно: управляющий при барине. Но говорит ему «ты» и общается, как с равным. Яков умел ладить с людьми, ничего для этого специально не делая. И полицмейстер, присмотревшись повнимательнее – а он был очень наблюдателен, – поставил управляющего вторым. Себя самого туркестанец считал хозяином, обязанность которого – помочь гостям освоиться.

Выстроив иерархию, Скобеев стал донимать Алексея разными проектами. Начал он так:

– Я, конечно, в отставку не собираюсь. Служу с охотой. Но сорок три года уже! И, признаюсь, боюсь нищенской старости. Да. Жалование скромное, пенсия курам на смех. А взяток я не беру.

Лыков сделал сочувственное лицо и молча ждал продолжения.

– И вот думаю я… как бы это, войти в какое предприятие? Здесь, на местном, так сказать, материале. Если бы нашелся человек с капиталами, и притом порядочный. Вот как вы. И задумал бы учредить тут новое дело. Не зная особенностей, добиться успеха ему было бы трудно! А я, как заинтересованный пайщик, тут бы ему и помог. Связями своими, знакомствами в разных отраслях местного управления. И денег бы еще вложил, пять тысяч. Больше пока не скопил. Как вам, Алексей Николаевич, такая мысль?

– Мысль неплохая, но какие именно предприятия вы имеете в виду?

– А это зависит от ваших умственных наклонностей.

– То есть?

– Ну вот, к примеру, можно было бы добывать здесь сантонин.

– Сантонин? – опешил Лыков. – Это глистогонное средство?

– Оно самое, – с важным видом подтвердил капитан. – Наипервейший в мире препарат от глистов. Спрос – на сто лет вперед! Я уж все продумал. Само лекарство фабрикуют в Гамбурге, у германцев. А сырье для него произрастает лишь в двух местах на всем земном шаре. Одно место – в Алжире, во французской колонии. А второе – здесь у нас, в Чимкентском уезде. И больше нет нигде! Каково?

– А что за сырье?

– Дикорастущая полынь особенного сорта. У нее собирают незрелые цветки – обязательно, чтобы были незрелые! – и потом обрабатывают. Из пятидесяти пудов цветков выходит пуд сантонина. Я и процесс изготовления записал. Желаете послушать? – И Скобеев полез в карман.

– Погодите, Иван Осипович. Не думал я пока, признаться, о глистах. Нет ли чего более понятного?

– Зря, Алексей Николаич! Верное дело, это я вам говорю! Начальник Чимкентского уезда подполковник Сухоруков – мой давнишний товарищ. Он поможет.

Лыков только вздохнул.

– Хорошо-с, – миролюбиво продолжил Иван Осипович. – Желаете более понятного? Могу предложить золотодобычу.

– У вас и золото есть?

– Здесь все есть. Туркестан по площади больше, чем Австро-Венгрия, Германия, Франция, Дания и Италия вместе взятые. Представляете себе размер? А живут лишь пять миллионов человек. Золото в россыпях находят в Семиреченской области, по рекам Кетень и Боянкол. Тринадцать долей металла на сто пудов песку! В Сибири на кабинетских приисках бывает и меньше. Еще берут золото в Ферганской долине, на реке Муксу. Отличные россыпи! И чем выше по течению, тем золота больше. Очевидно, что в верховьях, особенно в теснине Саок-Сай, прячется главная жила. В тех местах еще никто не мыл, мы будем первые! Там у меня тоже приятель имеется, в областном правлении не последний человек. А? Интересно? Только скажите, мигом соорудим.

– Но…

– Вам и золото не интересно? Тогда войдите в табаководство!

– А…

– Здешний табак очень хороший! Много лучше кавказского и крымского и не уступает ни в чем турецкому. Землю для посадок найдем. Неподалеку от Ташкента сыщем! Она сейчас стала дорогая, но для общего нашего предприятия я смогу снизить цену. Верное дело! Я уже набросал приблизительные расчеты. Вот, взгляните. – И полицмейстер снова полез в карман.

– Я не курю, – быстро ответил Алексей.

– Не курите? Хорошо. Но жена ваша носит же шелковые платья?

– И… что из этого следует?

– Откройте гренажное заведение! – радостно воскликнул полицмейстер. – Чрезвычайно выгодно! Один золотник грены[8] дает два фунта чистого шелка. Грены отличные, вывезены с Корсики. Француз Алоизи основал в Ферганской области фабрику со школой шелководства. Купите у него на первый раз, а дальше пойдет дело! У меня и на это есть расчет. Не угодно взглянуть?

– Иван Осипович! – взмолился Лыков. – А лес на шпалы нельзя продать?

– Вот тут помочь не смогу… Никто меня туда не пустит. Потому – не в капитанском чине соваться в такие обороты.

– Но Яков Францевич говорит обратное! В окружном интендантском управлении лесом занимается какой-то подъесаул по фамилии Кокоткин. Личность вполне ничтожная.

Скобеев усмехнулся:

– Ну вы сказали: какой-то по фамилии Кокоткин! Смотрите, ему так не заявите… Тогда всем вашим планам в Туркестане конец.

– Да ему годков-то сколько?

– Неважно. Здесь играет другое. Во-первых, Кокоткин – внебрачный сын самого Гороховцева. А во-вторых, он доверенное лицо Ларионова.

– Гороховцев – это кто?

– Он, можно сказать, характерный туркестанский типаж. У нас в крае, знаете ли, много диких генералов и действительных статских советников…

– Диких?

– Именно что диких. Кадры для администрации всегда брались с ветру[9]. То, что невозможно у вас в России, здесь обычное дело. Взять, к примеру, Степана Петровича Петрова. Недавно совсем в отставку вышел. Ко всеобщему облегчению… Он выслужил «превосходительство» в интендантском управлении, а кличку имел – Каторжный! Знаете, за что? В молодости Петров служил писарем в штабе Оренбургского военного округа. За подлоги по производству офицеров был разжалован из унтеров в рядовые. И выпорот. Но это не помешало ему затем пролезть в интендантские чиновники и достичь чина четвертого класса. Потомственным дворянином стал! с поротой-то задницей… Нажил дома, земельные участки, капитал. Мошенник, каких свет не видел. Из этого же ряда и Гороховцев. Будучи окружным ветеринаром, он сумел украсть и оформить на себя большой земельный участок. И не где-нибудь на окраине, а в лучшем месте русского Ташкента. Официально дозволялось покупать у казны не более трех тысяч квадратных саженей для постройки дома. А Гороховцев хапнул двадцать пять тысяч! Сейчас посреди города стоит длинный забор. Это его владения! Власти судились с ним, пытались землю вернуть, но дело проиграли. Взял-то он по-умному! Провел сделку через несколько рук, а документы потом уничтожил. По сию пору на этом месте пустырь, а цена того пустыря уже полмиллиона…

– Понятно. А кто такой Ларионов?

– Генерал-лейтенант, начальник окружного интендантского управления. И первый на сегодня в Туркестане вор. Без мешка золота к нему на прием не попасть. Краем управляет Военное министерство, поэтому окружные интенданты делают все закупки. Все: от конских консервов до земельных участков!

– Зачем армии земельные участки? – удивился Алексей. – Хлопок сажать?

– Ну, это я к слову. Армия, конечно, хлопок сажать не будет. Но, например, она строит железную дорогу. Для дороги требуется земля. Само отчуждение земель от туземных обществ производит специальный отдел, что входит в дирекцию строительства. Но команды он получает от тех же окружных интендантов.

– Стало быть, Кокоткина нам никак не объехать?

– Если хотите поставлять сюда лес, то никак. Разве только у вас есть письмо на имя генерал-губернатора. Он известный добряк, никому не отказывает…

У Алексея не было такого письма. В кармане у него лежали рекомендации на имя начальника штаба Туркестанского военного округа генерал-майора Хорошхина. Они были подписаны полковником Таубе, который учился со штабистом в одной академии. Барон сообщал в них, что знает Лыкова как порядочного человека. Должен же генерал-майор окоротить какого-то там подъесаула! Но говорить о письме постороннему Алексей не хотел и перевел разговор на другое. А полицмейстер понял, что коммерческие проекты его попутчику неинтересны. К чести Ивана Осиповича надо сказать, что он не обиделся. И продолжил опекать новичков столь же доброжелательно.

Между тем поезд уже ехал по землям Бухарского ханства. В вагоне появились узбеки. После станции Барханы местность внезапно переменилась. Даже воздух, что летел в распахнутое окно, сделался влажным и освежающим. Словно кто махнул волшебной палочкой! Появились птицы, всюду шумели рощи и текли полноводные арыки.

– Что это? – спросил у Скобеева Алексей.

– Подъезжаем к Аму-Дарье.

На станции Чарджуй все вышли из вагонов. Подлетели шумные туземцы в русских экипажах и разобрали пассажиров. Колонна двинулась вперед, и Лыков с пригорка вдруг увидел реку. Она поразила его. Куда там Волга! Ручей рядом с Аму-Дарьей! На вид та достигала в ширину трех верст. Сильное течение несло грязную мутную воду. Тут и там по ней сновали барки и паромы, а на пристани застыло несколько больших пароходов. Веселый городок в пятьсот домов, деревянные тротуары, фонари, магазины и даже рестораны били в глаз. Отвыкшие путники крутили головами, указывая друг другу все новые приметы цивилизации. Лента реки была пересечена пунктиром искусственных островов, они стояли через каждые тридцать саженей. Полуголые рабочие возводили на них опоры будущего моста. Длинный же получится мост! Иван Осипович и тут дал пояснения. Когда закончится весенний паводок, Аму-Дарья войдет в свое обычное русло. Мост закладывают в семьсот пятьдесят саженей. Строить его будут из железа, и еще не один год[10], а пока поезда ходят по деревянному мосту. Стоянка здесь длинная, и можно не только размять ноги, но и пообедать.

Путешественники успели помолиться в часовне и полакомиться на одном из пароходов. Аму-Дарья славится своими осетрами. Буфетчик даже предложил пироги с визигой, а пиво подал в запотевших кружках. Затем четверо русских опять сели в вагон, пересекли реку по низкому, еле живому мосту и покатили дальше на северо-восток.

Вид в окне менялся теперь на каждой станции. После Фараба зелень резко оборвалась и вновь появились пески. Но за Ходжа-Довлетом опять начались квадраты хлопка, разбавленные прямоугольниками клевера. Скобеев пояснил, что поливное земледелие здесь идет из Зеравшана и что настоящей пустыни не будет до самой Бухары.

На станции Кара-Куль Лыков решил прикупить каракуля. Цены поразили его: почти как в Москве. Но появился Иван Осипович и быстро поставил торгашей на место. Алексей взял самые редкие мерлушки – коричневые. Жене на капюшон к зимнему пальто, а дочке на шубку… Полицмейстер поговорил с туземцами на их тарабарском языке и сообщил грустные вещи. Город Кара-Куль, что стоит в двенадцати верстах от станции, умер окончательно. Его завалили подвижные пески. На месте большого оживленного пункта теперь обычный кишлак. И того может скоро не быть…

Наконец прибыли на станцию Новая Бухара. Это оказался целый поселок с населением больше, чем в уездном городе Варнавине. В Старую Бухару отсюда вела особая ветка железной дороги. Почти все восточные купцы вышли, а их место заняли русские торговые люди. Христославников отправился по вагону выяснять виды на урожай. Вернулся он повеселевший. Все указывало на то, что год будет хороший. Степан Антонович поведал кстати, как сейчас устроено в Туркестане хлопковое дело.

Когда русские покорили край, производство хлопка пришло в упадок. Это было связано с отменой налога харадж, часть которого население платило хлопком. Одновременно снизился его ввоз из Америки, из-за гражданской войны. Дошло до того, что хлопка стало недоставать даже военным на производство пороха! Правительство приняло меры. В частности, начали повышать пошлину на ввоз очищенного волокна. В 1878 году за пуд взимали 40 копеек, а в этом году довели пошлину до 3 рублей 15 копеек. Фактически, запретительная пошлина! А все оттого, что со временем хлопок стал повсеместной культурой, и имеет место даже хлопковая горячка. Но и сейчас Туркестан дает лишь треть необходимого России хлопка. Приходится докупать его задорого в Америке. Там только один штат Луизиана производит больше волокна, чем весь край.

По словам Христославникова, лучший хлопок выращивают в Ферганской долине. Там не бывает летних дождей, которые ухудшают качество хлопка. И длинный вегетативный период, при температуре до 60 градусов по Реомюру![11] Волокно выходит длинное и тонкое. Центром торговли является Коканд. Но и во всем крае туземцы охотно осваивают эту культуру. Объяснение простое: выгодно. Русские мануфактуры купят все, сколько ни предложи. Из старых злаков обильно высевают только ячмень. Он не осыпается, его не едят воробьи, и потому лишь ячмень держится. Пшеницу армия не покупает, и ее посевы сокращаются. Рис хоть и дорог, но требует большого ухода. А залитые водой поля способствуют распространению малярии.

Хлопковую торговлю начинали русские купцы Беляев и Тарсин. Но пришли туземные евреи и быстро их вытеснили. Сейчас четыре брата Давыдовы сосредоточили в своих руках почти всю скупку. Братья – первостатейные мошенники, и конкурировать с ними сложно. Они в качестве задатка дают землевладельцам не деньги, а мануфактуру, чай и сахар. По сильно завышенным ценам. Недавно их уловки переняли богатые сарты Хакимбеков и Дададжанбаев и тоже славно обирают своих земляков. Чтобы перебить таких ловкачей, русским фирмам приходится держать в крае своих доверенных круглый год. Но с ноября по март с хлопком нет никаких дел. За это время наши люди спиваются и начинают воровать хозяйские деньги.

Московское товарищество, которое представляет Степан Антонович, придумало способ вырваться в первый ряд. Туземный хлопок – гуза – дает волокно низкого качества. Хоть его и можно выращивать на богарных землях[12], в отличие от заморских видов, но он создает большие неудобства. Коробочки у гузы до конца не раскрываются, и плохо отделяются орешки (семена хлопчатника). Приходится тратить много сил на ломку и очистку. Еще Кауфман, первый туркестанский генерал-губернатор, задумался над этим. Он отправил человека в Америку, чтобы тот привез оттуда высокопроизводительные сорта. Американский хлопок упланд теперь очень популярен. А товарищество Христославникова второй год продвигает сорт си-айленд. И с успехом. Он называется еще египетским, но на самом деле тоже привезен из Америки. Его коробочки при созревании раскрываются на четыре створки, волокно удобно извлекать. И орешки легко отделяются, они потом идут на маслобойни и дают дополнительный доход. Только что появились два новых сорта – мамонт и петеркин. Они еще урожайнее. Но остается старая беда: отсутствие надежных людей. Христославникову поручено найти порядочного урючника[13], знающего край. Если он такого человека не отыщет, то будет зимовать в Ташкенте…

Полицмейстер на этот раз воздержался от совета.

– Все мои знакомые, – сказал он, – люди военные. Для торговых операций не годятся. Могу предложить, где снять на зиму квартиру получше, поскольку хороших гостиниц в городе нет. А вот порядочного урючника ищите сами…

За такими разговорами они ехали и ехали. После Бухары начались солончаки вперемежку с болотами. Потом состав почему-то стал двигаться большими зигзагами. Оказалось, он поднимается по отрогам Гиссарского горного хребта. Последняя перед Самаркандом станция Джума вся утопала в зелени. Густонаселенная местность предвещала приближение большого города. Всюду поля, расчерченные сеткой арыков. Участки огорожены низкими заборами из глины. Арбы, запряженные быками, везут какие-то диковинные фрукты. Азия, сказочная страна Гаруна аль-Рашида, готовилась распахнуть русским свои объятья.

За окном мелькнули крыши железнодорожных мастерских. Станция! 1415 верст рельсового пути позади! Паровоз дал гудок и стал замедлять ход.

Не успели пассажиры выйти на дебаркадер, как к ним подошел поездной обер-кондуктор. Он вел за собой очкарика в фуражке почтово-телеграфного ведомства. Оказалось, капитана Скобеева третий день дожидается важная телеграмма.

Иван Осипович разорвал бланк, прочел текст и нахмурился. Но быстро овладел собой, убрал бумагу в карман и обратился к попутчикам:

– Господа! Неужели расстаемся? А давайте добираться до Ташкента той же компанией!

– Разумеется! – закричали торговые люди. – Вы уж нас, Иван Осипыч, не бросайте!

– Тогда поехали в Варшавские номера. Они почище других, и бани неподалеку. Заселимся, отмоемся, а за ужином и переговорим.

– О чем?

– О том, как дальше ехать. Со мною вы не пропадете, но кое-чем надо будет запастись.

– Иван Осипович, а неужели вы нам город не покажете? – влез с вопросом Лыков. – Говорят, что Самарканд самый красивый во всем крае!

– Да, это так, – подтвердил капитан. – Правда, я тут телеграмму получил, которая обязывает меня торопиться… Ну да ладно. Один день потратить можно.

Они сняли комнаты у бравого веселого пана, помылись в торговых банях и съели фляки. Потом разделились. Христославников отказался осматривать город. Таскать портфель ему не хотелось, а бросить деньги в номерах доверенный не решился. Он остался «в карауле», а лесопромышленники со Скобеевым отправились гулять.

Русская часть Самарканда состоит всего из двадцати пяти улиц. Чистый городок, всюду зелень, в арыках течет хрустальная горная вода – хоть сейчас пей. Но смотреть здесь нечего. Иван Осипович повел туристов на другую сторону Абрамовского бульвара. Прямо за ним начинался туземный город. У Алексея разбежались глаза. Он попал в восточную сказку! Тут и там из глиняных построек лезли вверх весело раскрашенные высокие минареты. Шумел азиатский базар. С чего начать?

К русским сразу же подскочили несколько сартов с лукавыми физиономиями. Скобеев насмешливо спросил первого из них:

– Ну? Самого Верещагина водил?

– Водил, тюря[14], водил. Откуда знаешь?

– И я, и я водил! – закричали двое других. – Возьми лучше меня, мне Верещагин рубль дарил!

Капитан, не обращая на крикунов никакого внимания, пояснил попутчикам:

– Это туземные чичероны. Они показывают русским город. И каждый утверждает, что лично водил по Самарканду Верещагина!

– Какого Верещагина? Художника?

– Точно так.

– Но этого не может быть, – возразил Алексей. – С тех пор столько лет прошло! Все они тогда еще под стол пешком ходили!

– Конечно, врут, – констатировал полицмейстер. – Живописец Верещагин был здесь в 1868 году, двадцать шесть лет назад. Это первое. А второе, ему в тот момент было не до развлечений. Самарканд осадили бухарцы, русский гарнизон едва не вырезали. За отличие при восьмидневной обороне города прапорщик Верещагин получил Георгиевский крест!

Тут голос капитана чуть дрогнул. Понятно – каждый военный человек мечтает о такой награде… Скобеев прогнал туземцев и повел гостей сам, рассказывая и показывая.

– Люблю Самарканд! Вот попадете в Ташкент и поймете меня. Столица края этому месту и в подметки не годится. В смысле исторических красот. И то сказать: во всей русской Азии нет ничего красивее! Ведь здесь бывшая столица Тамерлана, здесь его могила! Я хоть и обычный офицер, не сильно образованный, но не могу устоять.

– А сколько лет городу? – спросил Яан.

– Точно никто не знает. Доподлинно известно, что под именем Марканд он был столицей богатейшей страны Согдианы. В четвертом веке до нашей эры ее покорил Александр Македонский. В седьмом веке пришли арабы, в одиннадцатом – сельджуки. В 1221 году город взяли штурмом войска Чингиз-хана, а в 1369 Самарканд сделал своей столицей Тамерлан. Представляете, какая история! А, вот мы и подходим к Регистану…

Они вышли на огромную площадь, с трех сторон окруженную старинными живописными постройками. Оказалось, что это знаменитые в мусульманском мире медрессе. Какая красота! Лыков был ошарашен. Он читал о великолепных мозаиках и глазурованных кирпичах Самарканда, видел фотографии. Но живьем, в цвете все это выглядело непередаваемо прекрасно. Каждая медрессе имела собственную мечеть, и каждая отличалась от других. Тилля-Кари (Вызолоченная) – самая богатая, Шир-Дар (Обитель львов) – самая неуклюжая, а Улугбек – самая старая. Удивительные орнаменты куполов и минаретов, казалось, были выложены лишь вчера, так ярко и свежо играли их краски. Дивное зрелище! Негоцианты ходили, разинув рот. Закончив с Регистаном, Скобеев двинулся к Биби-Ханым, необыкновенно изящному храму. По приказу Тимура его построили индийские мастера, в память о любимой жене завоевателя. Далее туристы осмотрели мечеть Шах-Зинда, наиболее нарядную из всех. И уже на границе старого города капитан вывел туристов к Гур-Эмиру.

Мавзолей над прахом великого человека произвел на Алексея сильное впечатление. Будто энергия Железного Хромца витала под куполом! Перед самой могилой гостя пробрала нервная дрожь. Глыба черно-зеленого нефрита, самый большой монолит в мире, была расколота надвое и затем тщательно скреплена. Кто испортил надгробие, достоверно неизвестно. Грешат на многих, в том числе на персидского царя Надир-шаха, завидовавшего славе Тамерлана. Самой могилы не видно – она спрятана в подземелье. Нефрит украшен бунчуком и белым знаменем. Рядом еще восемь камней-надгробий – сына повелителя Шахруха, внука Улугбека, советников и какого-то святого. Возле могилы группа правоверных вполголоса занималась каламом[15]. Увидев русских, все замолчали. Но когда туземцы заметили, с каким уважением те относятся к памяти военачальника, то оттаяли. Старший из них лично отвел кяфиров[16] в подземелье, показал весь мавзолей и рассказал много интересного. А когда Лыков захотел вручить ему «синенькую», не взял, велел отдать нищим на площади.

Потрясенные, туристы выбрались наружу. Уже смеркалось. Желто-черные изразцы на куполе Гур-Эмира напоминали тигриную шкуру. На том же Абрамовском бульваре капитан поймал извозчика и отвез своих спутников в крепость. Там, в бывшем дворце правителя, обращенном теперь в артиллерийский склад, гости увидели невзрачный параллелепипед из темно-серого мрамора. Им пояснили, что это – уцелевший трон Тимура. На него поднимали всех новых эмиров в момент их восхождения на престол. На белой кошме, держа ее за углы… Теперь легендарный камень пылился без дела.

Переполненные увиденным, Алексей с Яаном вернулись в Варшавские номера. Пора было ужинать. Забрав скучающего Христославникова, компания отправилась гулять по русскому Самарканду. Но идти было особо некуда. После дивных мозаик на что тут глядеть? В конце концов они ввалились в ресторан Общественного собрания. Лыков, морщась, прочитал надписи на плафоне. Экая глупость! «Кто буфет пройдет, тот удачи не найдет», «Почитая завет родной, не закусывайте, господа, по одной»… Пришлось напиться.

Утром Лыкова с Титусом разбудил энергический стук в дверь. Капитан Скобеев, веселый и свежевыбритый, звал их на завтрак. Лыков был крепок на выпивку, а Яан вчера вовремя остановился, поэтому они оба выглядели молодцом. Степан Антонович чувствовал себя хуже всех: он охал, держался за голову и просил рассолу. Иван Осипович послал коридорного с запиской в крепость. И тот – о чудо! – не оплошал. Ради соотечественника в гарнизоне распатронили бочку квашеной капусты. Доверенный вернулся к жизни и даже сумел позавтракать.

За чаем полицмейстер сказал:

– Вот что, други мои! Выезжаем завтра поутру. Все необходимое в дорогу я запасу. Но вам придется купить в складчину тарантас. В Ташкенте я помогу его продать, не за полную цену, конечно… Но тарантас нужен, без него не доедем.

– А лошади?

– Лошадей дадут туземцы. Я на коронной службе, а вы со мной.

– Иван Осипович, – не удержался Титус. – А не будь вас, как бы мы добирались до Ташкента?

– Плохо было бы ваше дело! Почтовых трактов в крае всего два: Ташкент – Верный и Ташкент – Оренбург. Там и станции, и смена лошадей, и подорожные. А тут нет ничего!

– Пришлось бы нанимать обывательских?

– Легко сказать, да трудно сделать. Извозный промысел у туземцев отсутствует. Они, конечно, возят товары. Но на арбах. Вы готовы проехать на арбе четыреста верст?

– А как же наши купцы ездят?

– Так и мучаются. Собьют компанию, чтобы не страшно было. Покупают экипаж. И ползут долго-долго, от аула к аулу с большими перерывами. В каждом новом месте одно и то же: постоялого двора нет, буфета нет, лошадей нет.

– И что делать?

– Купцы идут к аксакалу, обещают большие деньги. Тот не торопясь ищет охотников заработать. День-два пройдет. Купцы спят в экипаже, едят барана, которого им продали втридорога, и ждут. Потом охотник провозит их тридцать верст до следующего аула, и все повторяется. А вы? Королями помчитесь! С ветерком то есть. Не везде на лошадях, правда, но зато ждать не придется.

– Как не везде на лошадях? – насторожился Христославников. – А на чем же еще?

– На верблюдах. Сарты обучают их мерной ходьбе со скоростью восемь верст в час. И запрягают заместо кобылок. Но хоть будет о чем в России рассказать!

– Иван Осипович, а что было в той телеграмме? – спросил Лыков. – Правитель канцелярии интересуется, нашелся ли асфальт? Вряд ли. Вы, как прочли, сразу нахмурились.

– Наблюдательны вы что-то для лесопромышленника, – ответил капитан. – Но вопрос верный. Мне поручено по пути в Ташкент провести одно дознание. В Джизакском уезде убит русский поселенец. Уже третий за полгода. Не было, не было, и вдруг прорвало…

– Третий подряд в одном уезде? – усомнился Алексей.

– Нет. Первых двух зарезали в Ташкентском. Искать сразу поручили мне, хотя по службе я не имею к уездной полиции никакого отношения. А теперь вот Джизак. Это вообще другая область! И опять Скобеев. Скоро за весь край стану отвечать, мать его ети! В капитанском-то чине…

– А вы нашли убийцу в первых двух случаях? – не унимался с расспросами Лыков.

– Нет. Пока нет. Трудное дело. Судя по всему, это барантачи[17]. Но почему они забрались к нам на север? Барантачество – большое зло Туркестана, справиться с ним власти пока не в силах. Разбойничают почти исключительно выходцы из двух бекств: Китабского и Шахрисябского. Их беки столетиями воевали с Бухарским эмиром, не желая ему подчиняться. Ну и привыкли вместо плуга добывать пропитание саблей… Так и держат в страхе весь юг. Но Ташкентский уезд, а теперь вот и Джизакский – это для них далековато. Надо разбираться; что-то здесь не так.

За столом повисла тревожная пауза, но Скобеев быстро повеселел.

– Ладно! Это моя морока, а не ваша. У вас, чай, своих забот хватает: лес продать, хлопок купить… Да? Но коли уж со мной едете, то придется на день-другой задержаться в Джизаке. Поучитесь у меня сыскному делу. Вдруг пригодится? Хе-хе… Согласны, господа купечество?

– Как не согласиться, – ответил за всех Христославников. – Без вас и за месяц не доберемся.

– Иван Осипович, – вмешался Лыков. – Но мы же частные лица!

– Ну и что? Зато я на коронной службе. А вы со мной. Кто что скажет?

– То есть сарты будут нас возить и кормить на свой счет?

– Да. В Туркестане это называется «ехать с содействием». Лицам из военно-административного управления полагаются ночлег, лошади и питание в пути. Волостные старосты уж все знают, приучены. Вот увидите.

– Но… вас лично мы разве не обязаны вознаградить? За такое содействие.

Скобеев сделал строгое лицо:

– Я ведь уже говорил, что взяток не беру! Купите тарантас и провизию в дорогу, вот и квиты. Давайте двести рублей под отчет. А сами погуляйте, наберитесь сил. Дорога будет трудная.

– Иван Осипович, – вдруг вкрадчиво заговорил доверенный. – А правду я слышал, что в Самарканде есть публичный дом? Чуть не единственный на весь Туркестан.

– Правду. Называется он бай-кабак и находится в туземной части. Что, соскучились в пути?

– Без женщины мужчина, что без паров машина, – ответил Степан Антонович известной поговоркой.

– Ишь ты! Утром за голову держались, а после рассолу на баб потянуло? Сходите, раз невтерпеж. Все туристы Самарканда туда ломятся.

– Что, всего один бордель на весь край? – удивился Титус.

– Ну что вы, Яков Францевич. Только в Ташкенте их больше двадцати. Но туземный действительно один этот. Хозяин сарт, и женщины там сартянки. Для здешних обычаев дело почти что невозможное. Туземки, конечно, такие же бабы, как и все остальные. В физиологическом смысле. Есть и слабые на передок – где их нет? Но магометанский уклад жизни таков, что девушки с детства отделены от мужчин. В двенадцать лет ее, бедную, уже выдают замуж.

– Да поди не первой женой! – вставил доверенный, но полицмейстер не поддержал.

– Действительно, мусульманину дозволяется иметь четырех жен, но так живут пятеро из ста – остальным не по карману. Только если жена не рожает или рожает одних девок, муж заводит себе вторую. Так вот. Выйдя замуж, женщина поселяется во внутренней части дома, называемой ичкари. Мужчины живут во внешней части, ташкари. Богатый сарт выстраивает особую комнату для гостей – мехмонхону. И в ичкари может войти только супруг. Даже отцу и брату не дозволяется переступить тот порог. Дети, родственницы и товарки – вот все ее общение. Изменить мужу практически невозможно. Но некоторые ухитряются.

– Как? – воскликнул Христославников; глаза его горели.

– Ну, к примеру, когда женщина идет в мечеть. Есть особая молитва, приносящая женщинам счастье, – аурат. Совершается она ранним утром, а зимой так затемно. Тут-то бабу в подворотне и поджидают ловеласы, и пытаются соблазнить.

– И что?

На доверенного стало неприятно смотреть: он чуть слюной не захлебывался.

– Изредка, мало кому, но удается, – спокойно ответил капитан. – А сейчас чаще, чем раньше. Сказать по правде, русское владычество не улучшило туземных нравов, а ухудшило. Сарты научились от нас пьянству и разврату. Так вот. Изменщицу очень быстро открывают, и тогда ей один путь – на панель. Развод в мусульманской семье совершается в секунду, достаточно мужу произнести ритуальную фразу. А еще есть вдовы и дочери байгушей – бедняков. Байгушам не до стыда, им есть нечего. Они продают своих дочерей каждому, готовому заплатить. Вот и весь кадр гулящих сартянок.

– Все равно единицы, – заметил Титус.

– Проституция всегда была и всегда будет, – авторитетно заявил полицмейстер. – Даже в таких закрытых обществах, как азиатские. Думаете, в Ташкенте при кокандском владычестве ее не было? Еще как! Публичные дома отсутствовали, это правда. А шлюхи были. Просто они обязывались сообщать полиции о тех, кто пользуется их услугами. А уж шавгарчи, туземные полицейские, потом доили дураков… С приходом же русских стало еще проще. И законы смягчились, и явились новые люди с новыми порядками. Что тут началось! Первыми дали жару солдатки. Знаете, есть среди них такие, которых, как говорится, вся рота хвалит. А потом пошло-поехало. Сначала промысел появился в банях. Но уже в 1867 году, через два года после покорения, в Ташкенте учредили первый публичный дом. Начальство понимало: столько военных, молодые-здоровые, надо предоставить им баб! Сразу эти веселые дома стали держаться вместе. Сначала на проспекте Обуха – это такой подполковник, убитый при первом неудачном штурме Ташкента. Потом их перевели за крепость. А теперь весь квартал расположился на двух улицах: Прачечной и Широкой. Больше двадцати домов терпимости! Половина женщин в них сартянки, половина – русские, есть немного татарок. Но это только зарегистрированные, которые подвергаются медицинскому осмотру. А еще есть секретки. Этих никто не считал. Когда они попадаются при облаве, то местным выдают желтый билет, а приезжих высылают домой. На деле все служанки, горничные, кухарки в Ташкенте занимаются проституцией, но, так сказать, в роли любительниц. Кроме того, каждая пивная содержит собственный штат: двух-трех женщин самого низкого пошиба. Идешь утром на службу, а они выползают на порог в стельку пьяные и пытаются заманить прохожих. Бр-р!

Тут Скобеев погрозил пальцем доверенному:

– Смотрите же, Степан Антоныч! С такими не связывайтесь! Сразу дурную болезнь подцепите.

– Как есть соблюду! – пообещал тот и едва не перекрестился. И тут же вкрадчиво спросил: – Но мы идем в бай-кабак или нет? Господа, кто со мной?

Лесопромышленники отказались. Тогда доверенный кликнул прислугу и велел ей подогнать извозчика, чтобы прямо до места. И вскоре уехал. Портфель он оставил на попутчиков.

Иван Осипович вскоре тоже удалился по делам, и два приятеля отправились гулять по городу. Они зашли в крепость, которую вчера помешала увидеть темнота. Это здесь во время осады Верещагин подсмотрел сюжеты для картин «Смертельно раненный» и «Пусть войдут»… Затем негоцианты отправились на базар. Лыков купил старинный медный кувшин, чуть не тысячелетний, и средневековый батик[18]. Сколько крови он помнит – страшно было представить… Еще взял очень красивый ковер. Но жара стала невыносимой, и лесопромышленники вернулись в номера.

Кое-как перекусив в буфете, приятели улеглись подремать. А что еще делать в такое пекло? Через час появился Скобеев, как всегда веселый и живой. Он забраковал и посуду, и батик, одобрив только ковер. Сказал, что кувшин с булавой сделаны на днях, на потребу туристам, и состарены искусственно. Туземцы на две недели погружают сфабрикованную вещь в жидкий навоз – после этого она для приезжего человека уже неотличима от средневековой.

Лыков сначала расстроился и сгоряча хотел выкинуть железяки на помойку. Но потом стало жалко потраченных сорока рублей. Он внимательно осмотрел покупки, даже обнюхал их. И решил оставить. Вон какая замечательная патина! Не может быть, что это от навоза. Иван Осипович ошибся. Он, в конце концов, полицмейстер, а не антиквар. А уж в Петербурге никто не усомнится в подлинности предметов.

К вечеру вернулся и Христославников. Он был одновременно и доволен, и подавлен.

– Мне там предложили девочку пяти лет! Ужас… Как такое возможно?

– Обычное дело, – сказал из угла Скобеев. – А мальчиков не предлагали?

– Тоже. Они там прямо в буфете сидят. В шелковых халатах, надушены до омерзения… Лет четырнадцати, много если пятнадцати.

– Увы, – вздохнул капитан. – Содомия среди туземцев очень распространена. Мальчики для плотских утех называются бачи. А их любители – бачабазы. Бачи есть при каждой чайхане. Богатые сарты содержат личного бачу, а бедные одного в складчину. Родителям выплачивают содержание, те и рады… Эти ребята все будущие преступники. Самый поганый народ! С детства они развращены и приучены к легким деньгам. А когда взрослеют и уже не подходят старым сладострастникам, то идут в воры. И даже в грабители. И пока молодые, из-за них властям одно беспокойство. Каждый год в Ташкенте происходят убийства на почве ревности – ревности к бачам.

– Гадость какая! А полиция? Куда она смотрит?

Иван Осипович принял это на свой счет и насупился:

– А что я могу сделать? Туземным нравам тысяча лет! Тут и скотоложство в большом ходу, чтоб вы знали! Вам в бай-кабаке могли и ослицу предложить. Незачем вообще было туда соваться! Вон, господа лесопромышленники не пошли и правильно сделали. А вы? Не могли еще недельку до Ташкента потерпеть?

В воздухе запахло ссорой, и Лыков примирительно сказал:

– Иван Осипович, коли уж зашла речь… Почему, действительно, полиция это терпит? Ведь, по Уложению, за содомию полагается три года тюрьмы.

Скобеев оживился:

– Вы, Алексей Николаевич, случайно не по Министерству внутренних дел служили? Законы знаете…

– Так, бумажки со стола на стол перекладывал. Но ответьте на вопрос.

– И отвечу! Да, в Российской империи мужеложство наказывается тюрьмой. Но в Туркестанском крае, ввиду его особенностей, этот вопрос отдан на откуп народным судьям. А они сами все бачабазы! И приговаривают к мелким штрафам. Да и то лишь тех, кто попался русским властям. Остальных же не замечают.

– Ввиду особенностей?

– Да, представьте себе. Сарты живут так с сотворения мира! Доступ к женщинам затруднен, вот и…

– И ничего нельзя поделать?

– Ничего, – с сожалением констатировал полицмейстер. – В 1890 году начальник Ташкента полковник Путинцев издал приказ: бачам запретили сидеть в чайханах. Ведь каждый самоварчи…

– Кто, простите? – ошалели купцы. – Самоварчи? Что это за зверь?

– Так называется держатель чайханы. Так вот, у каждого из них есть свои мальчики. Для приманивания клиентов – иначе никто не будет ходить. Они разносят чай и заодно оказывают те самые услуги. Отныне это запрещено. Но ведь бачи никуда не делись, оттого что выпустили приказ… Они просто прячутся теперь в задних комнатах. Говорю, это неискоренимо!

Спор прекратил посыльный. Он притащил две корзины: в них оказались чай, сахар, галеты, клюквенный экстракт Мартенса, яичный порошок, жестянки с сардинами. Отдельно посыльный выложил туго налитый чем-то бурдюк.

– Это водка, – пояснил полицмейстер. – Я велел закачать туда полведра. Надеюсь, хватит до Ташкента.

Оказалось, что отъезд Иван Осипович назначил через час, по вечернему холодку. Путешественники кинулись в буфет подъедать зразы. Потом неделю придется питаться на шаромыгу![19] К концу ужина под окнами Варшавских номеров уже стоял тарантас. Крепкий и широкий, он легко вместил четырех пассажиров с вещами. Тройкой лошадей управлял туркмен разбойного вида.

В наступающих сумерках они выехали за город. Пересекли широкий овраг, по дну которого тек арык Сиаб, и выбрались на шоссе. Но не успел Лыков обрадоваться, как хорошая дорога кончилась, и началась непролазная грязь. Сильные лошади едва тянули экипаж, липкая жижа доставала до ступиц.

– Иван Осипович, куда же делось шоссе? – спросил Алексей. Капитан кивнул на видневшуюся слева насыпь:

– Тянут рельсы на Ташкент, вот и разбили дорогу подвозкой материалов. Ничего, стройка недалеко ушла от Самарканда. Скоро это безобразие кончится.

Но грязь все тянулась и тянулась. Уже ночью они выехали на твердое покрытие, а вскоре впереди показались огни.

– Подъезжаем к месту ночлега, – объяснил Скобеев.

Тарантас остановился возле костра. Его пламя освещало группу людей. Стоящий впереди седобородый мужчина приветствовал гостей. Уже через пять минут те сидели в доме аул-аксакала перед угощением – достарханом. Мехмонхона оказалась чистой и просторной. Во дворе жарили барана, в углу кипел самовар. Хорошо ездить «с содействием»…

Поужинав, путешественники быстро уснули. Только капитан о чем-то долго беседовал с хозяином. Утром он сказал своим попутчикам:

– Сегодня переправляемся через Зеравшан, много не ешьте.

– А что? – насторожились торговые люди.

– Сами увидите.

Выехали рано, чтобы побольше успеть до полуденного пекла. К одиннадцати часам впереди показалась серая полоса с блестками. Зеравшан разделялся на несколько проток, главное русло было шириной не менее версты. На берегу русских пересадили в арбу и велели крепче держаться за веревки. Скобеев посоветовал не смотреть на воду. Он был очень серьезен, и купцы, глядя на него, тоже стали нервничать. Вещи сложили на дно арбы и привязали как следует. Возница разделся донага, сел на спину лошади и решительно повел ее в реку. Сзади другая арба тащила на веревке пустой тарантас, к которому были привязаны кони.

Едва повозка вошла в поток, как ее начало сильно раскачивать. Кобыла замотала головой и стала. Но, получив сильный удар палкой, нехотя двинулась вперед. По сторонам арбы закручивались бешеные водовороты, брызги мгновенно вымочили путников до нитки. Скоро вода достигла осей. Лыков знал, что диаметр колес арбы составляет 2 аршина 14 вершков[20]. Еще немного, и седоков затопит! Но вода перестала прибывать – Зеравшан оказался неглубок. Зато появилась другая опасность. Стремительное течение начало сносить повозку, лошадь не справлялась. Вот она отчаянно заржала, и дико, словно его режут, заорал возница. Арбу стало заваливать на бок. Сейчас река перевернет их, и конец! Из такой стремнины не выплыть! Христославников принялся молиться, Титус – стаскивать сапоги. Но Лыков со Скобеевым навалились на борт и вновь поставили арбу на колеса. Кобыла, полузадушенная упряжью, хрипела и топталась на месте. В эту критическую минуту сарт опять сильно приложил ее по боку. Обезумевшее животное рвануло вперед – и выскочило на тихую воду. Через четверть часа арба стояла на правом берегу Зеравшана.

– Да… – выдохнул Алексей. Чуть не погибли! Или это только показалось ему по неопытности?

Но тут Иван Осипович объявил сиплым голосом:

– В конце мая тут перевернулись сразу две арбы. Потонуло восемь человек.

– Господа, – таким же сиплым голосом выговорил Степан Антонович, – где там наш бурдюк? Мне срочно требуется выпить!

Предложение пришлось по вкусу всем. Русские расположились на ковре, полицмейстер вынул дорожные оловянные стаканы. Возница, на что мусульманин, но тоже не отказался от порции. Полчаса они пили, выгоняя из себя смертный страх. Скобеев рассказывал:

– Сейчас только начало июня, снег в горах еще тает. А в мае месяце хоть дома сиди! Беда Туркестана – это отсутствие мостов. Их почитай что и нет. Остаются переправы. А как во время паводка реку перейти? Даже уткуль[21], где воды было по колено, делается глубоким. Туземцы придумали каючную переправу и самолетную. Каюк – это большая тяжелая барка с двумя веслами. А самолет – паром на канатах. И то и другое достаточно опасно. Так вот и ездим по этой Азии, прах ее раздери!

Когда путешествие продолжилось, Иван Осипович огорошил своих попутчиков:

– Главный страх мы вытерпели, но это еще не все. Сейчас начнутся рукава. Так что водку экономьте, а то не хватит.

Действительно, они еще пять раз переправились через одну и ту же реку. Вот наваждение! Зеравшан снова и снова норовил их потопить. Тарантас зачерпнул воды, а из арбы смыло за борт корзину с сахаром и чаем. Придется теперь пить вприглядку… После реки пошли бесчисленные арыки, но их уже пересекали без опаски.

Ночевали путники на волостной квартире. Это жилище специально заведено для проезжающих лиц из военной администрации. Писарь из русских суетился, норовил расколоть гостей на выпивку. Капитан прикрикнул на него, и тот нехотя удалился. Иван Осипович вздохнул.

– Беда наша в Туркестане, кроме мостов, еще и кадры. Мосты мы построим, а вот людей где взять? Видали этого, с красным носом?

– Видали, и что? Такие по всей Руси…

– Там ему хоть есть замена! А здесь? В каждой волости нужен писарь, знающий русскую грамоту. Туземцев образованных столько нет. И долго еще не будет. Приходится брать пьяницу, выгнанного, например, с телеграфа. Зато умеющего писать! И он, дрянь, пустое место, делается в волости фигурой! Без него нельзя ни бумаги прочесть, ни бумаги сочинить. Бедные туземцы вынуждены его кормить и терпеть…

Минг-баши[22] выставил достархан втрое больше, чем у аульного старшины. Были даже конфеты местной фабрикации. Лыков хотел их испробовать, но капитан вовремя предупредил, что сласти сделаны из курдючного сала. Ночью выяснилось, что в помещении живут и «легкая кавалерия», и «пехота»[23]. К утру спать стало совсем невозможно. Бранясь и почесываясь, путники снова тронулись в путь.

Дорога на Ташкент оказалась очень оживленной. То и дело тарантас обгонял караваны верблюдов и одиночные арбы. Шоссе пролегало по узкой каменной насыпи, обсаженной тополями. Приходилось осторожно разъезжаться со встречными повозками. Слева мелькнуло русское военное укрепление Каменный Мост. За арыком Булундур начался подъем. Он был недлинным, и сильные лошади взяли его без роздыха. Открылся вид на живописные заснеженные горы. Хребет служил водоразделом между двумя реками: Зеравшаном и Сангаром. Путники спустились в ущелье Елань-Уте и вдоль русла Сангара двинулись на северо-восток. Лыков словно перенесся на любимый Кавказ. Отвесные скалы давили с двух сторон, солнце пропало. Шумный стремительный поток почти не оставлял места для дороги. Иногда он распадался на рукава, и приходилось преодолевать их вброд, черепашьим шагом. Тарантас прыгал на камнях, вытрясая душу из пассажиров. От рева воды хотелось заткнуть уши.

Двадцать верст они ехали пять часов. Вдруг за поворотом открылся необычайно живописный вид. Ущелье сначала расширилось, а потом снова сомкнулось, образовав узкий проход. Между Сангаром и левым утесом с трудом примостилась дорога. Часть скалы была стесана, и виднелись две какие-то надписи. А в подошве правого утеса чернела узкая расщелина.

– Тамерлановы Ворота! – торжественно объявил Скобеев. – Сколько тут ни проезжал, а всегда волнуюсь… Особенное место!

Алексей читал об этом особенном месте и мечтал его увидеть. Единственный путь в горах! Узкий проход между двумя горными хребтами – Нуратау и Мальгузаром. Ширина – всего семнадцать саженей! Пятьсот лет назад здесь прошло двухсоттысячное войско Тамерлана. По преданию, горы расступились, чтобы пропустить великого завоевателя. Вот она, ожившая история…

– Иван Осипович, а что за пещера справа?

– Будто бы в ней останавливался Тимур.

– Давайте заглянем!

– Не стоит того. Я в ней был. Ничего интересного.

– А что за надписи на левой скале? О чем они?

– Шут разберет, там на арабском. Мне переводил однажды Генерального штаба подполковник Веревкин. Что-то про древние сражения… Погибло тридцать тысяч человек… Не помню точно.

– Это тоже сделано по приказу Тамерлана?

– Нет, надписи поздние. Но тоже старинные! Одна нанесена внуком Тамерлана Улугбеком. Помните его могилу в Гур-Эмире? Ну, поехали дальше, господа. До Джизака осталось всего пятнадцать верст. Надоело уже трястись…

Последний отрезок пути они преодолели благополучно. Снеговые горы отступили, их сменили вершины пониже, все в веселой зелени. Джизак, как и полагается в Туркестане, состоял из двух частей: русской и туземной. Их разделяло четыре версты голого пространства. Русская часть, очень небольшая, походила на любой наш уездный городок. Рубленые избы, каменные присутственные места, низенький храм. Посреди пыльной площади стоял единственный фонарь. Скобеев сразу же отправился к начальнику уезда подполковнику Барчу, своему приятелю. Впрочем, у бывалого туркестанца приятели находились везде! Негоцианты разместились на постоялом дворе. Без капитана они решили не обедать и просто валялись на постелях. После тряски в ущелье кости у всех ломило, и хотелось покоя.

Иван Осипович пришел через час, озабоченный, но бодрый.

– Ну что, господа сыщики! Поехали производить дознание!

– А обедать? – запротестовали торговые люди. – С утра вон не евши!

– Эх, штафирки, – притворно вздохнул капитан. – Не могут без того, чтобы брюхо не набить. Ладно. Кушаем, но быстро. Мне надо четырнадцатого июня кровь из носу быть в Ташкенте.

Хозяин, плечистый строгий молоканин, предложил гостям все того же поднадоевшего барана. А к чаю подал незнакомый сахар: в маленьких головах размером с кулак. Полицмейстер пояснил, что это персидский. Туземцы во всем Туркестане предпочитают именно его, поэтому большие русские головы здесь не в ходу. Лыков погрыз – хуже нашего! Иван Осипович отрезал:

– Привыкайте, как я привык. Нужно было корзинку крепче привязывать!

Поели, и Алексей полюбопытствовал:

– А для чего вам надо в Ташкент именно к четырнадцатому июня?

– Для того, что пятнадцатого там празднуют годовщину взятия города русскими войсками. Будет крестный ход в присутствии самого генерал-губернатора. Колонна шествует к братской могиле через весь город. Заходит и в туземную часть. Мало ли что! Я должен быть на месте.

– А успеете? Сегодня уже девятое.

– Если кота не тянуть, то успею. Господа, поторопимся!

Христославников опять остался в комнате. Скобеев с двумя лесопромышленниками сели в дрожки и двинулись прочь из города. Иван Осипович тут же стал рассказывать:

– Убитого звать Филистер Тупасов. Крестьянин-переселенец, проживал в поселке Новониколаевка. По характеру беспокойный, из тех, кто ищет «зеленый клин»…

– Какой клин? – не понял Титус.

– Есть такое течение среди крестьянства, – ответил за капитана Лыков. – Оно вроде бы как религиозно-мистическое: люди отыскивают волшебную страну Беловодье, где словно в раю. Но подлинных искателей единицы, а большинство бездельники. Работать не хотят, вот и бегают с места на место.

– Тупасов такой и был, – продолжил полицмейстер. – Приехал из Каргопольского уезда. Дали ему землю в поселке Богородицкий, что в Ташкентском уезде. Вишь, не понравилось! Перебрался сюда. Здесь даже запашки не сделал, ходил по начальству и канючил. Вздорный мужик! Непонятно, кому его глупая жизнь понадобилась. Но теперь придется разбираться. Нельзя в Туркестане оставлять убийство русского безнаказанным.

– А если убийцу найти не получится? – спросил Яан. – Кого тогда накажут?

Скобеев вздохнул:

– Лучший сыщик Ташкента должен схватить злодея. На кону моя репутация. А за преступление в любом случае ответит общество.

– Сельское общество? То есть жители того аула, на землях которого найдено тело?

– Точно так.

– Но если жители ни при чем?

– Ответят все равно. Потому как убийца или кто-то из них, или пришлый, за которым они недоглядели. А обязаны были доглядеть.

– Не могут же туземцы шпионить за каждым, кто просто идет через их землю? Им работать надо!

– Не могут, но должны. Другого способа следить за порядком у русской власти нет. А туземцы, уж можете мне поверить, всегда все знают. Никто от их надзора не укроется. За всеми чужаками бдительно подглядывают. Только нам ничего не сообщают. Я вот сейчас припугну аульного старшину, может, что-то и выясним…

– А какое наказание должно понести общество?

– Это разработано еще при Кауфмане, – пояснил капитан, словно оправдываясь. – За убийство русского у общества отбирают две тысячи десятин амляковых земель.

– Амляковых?

– Да. Это земли, которые издавна находились у оседлого туземного населения в потомственном владении. Шесть лет назад они указом государя были переданы туземцам в собственность. Безвозмездно.

– Так. Землю у общества отберут, и что дальше? – спросил Алексей.

– Да я толком не знаю, – пожал плечами Иван Осипович. – Она отбирается не абы куда, а в пользу русского населения. Но какой там порядок, бог ведает… С землей у нас в Туркестане творятся всякие чудеса. После воды она тут главное богатство. И потихоньку становится дорогим товаром. В Ташкенте и вокруг него каждый квадратный вершок кому-то уже принадлежит.

– Кому-то из туземцев?

– Именно! Когда в 1865 году русская армия взяла город, то земли на правом берегу канала Анхор сразу отобрали в казну. Там стояла кокандская Урда, то есть крепость. Ее снесли, выстроили рядом свою. А другие участки нарезали на ломти и продавали всем желающим. Нужно было привлечь в город русское население. И землю давали за гроши, лишь бы человек согласился здесь поселиться. Так до арыка Чаули все размежевали. Но теперь русскому Ташкенту в этих рамках тесно. Надо расширяться, а некуда! Город окружен плодородным поясом, который издавна поделен между сартами. Землю приходится выкупать, причем задорого! Кто-то на этом сильно наживается. Почему сразу не конфисковали с запасом? Дальше еще хуже. Как я уже сказал, в восемьдесят восьмом амляковые земли презентовали: оседлым племенам – в собственность, а кочевым – в бессрочное пользование. А себе-то, себе опять ничего не оставили! Как вести колонизацию края? Куда сажать переселенцев? Стали возвращать только что отданное задарма обратно в казну. Но уже за деньги, разумеется. А люди все едут! После голода 1891 года из Центральной России хлынул поток. Сразу семнадцать новых деревень учредили за один только этот год. Так и кувыркаемся, а земля все дорожает. Вот и отберут у аула. Канцелярия генерал-губернатора такой возможности не упустит.

Лыков неодобрительно покачал головой, но спорить не стал.

Дрожки объехали Джизак и двинулись на север.

– Большой город, – констатировал Яан. – А что на другой стороне такое высокое?

– Кала, туземная крепость. При штурме она нам дорого встала… Джизак имеет очень важное стратегическое значение. Он лежит на пересечении сразу нескольких старинных трактов. И запирает путь через Тамерлановы Ворота, а значит, и путь на Бухару. Русский Джизак – это бывшее военное укрепление Ключевое. И действительно, здесь ключи от половины Туркестана. Сама местность нездоровая, хотя близко горы. Жители и гарнизон болеют изнурительными лихорадками. Детская смертность очень высокая. У подполковника Барча вон двое сыновей умерли…

Капитан отвернулся, нервно перебирая скулами. Вспомнил своих дочек, по которым очень скучал и чьи фотокарточки показывал спутникам, догадался Алексей.

– Куда мы едем? – сменил он тему разговора.

– Сначала в деревню Новониколаевку, осматривать избу покойника. Вдруг что найдем? Затем в аул, на место преступления.

– А где тело?

– Тело уже в земле. Жарко же…

– Как и где убили Тупасова?

– В степи, на выпасах аула Кок-Узек. Выстрелили в сердце.

– Оружие установили? С какого расстояния был произведен выстрел? Кто обнаружил труп?

Скобеев усмехнулся:

– Вы, Алексей Николаич, прямо как заправский сыщик спрашиваете! Оружие – винтовка. Стреляли издалека, одежда не опалена. А кто нашел труп, нам не скажут. Мы будем иметь дело с аул-аксакалом, и только с ним.

Дрожки ехали по цветущей плодородной равнине больше часа. Арыки рассекали ее на прямоугольники, огороженные дувалами[24]. На полях копошились люди, что-то вывозили, что-то сажали…

– Неужели они собирают урожай? – поразился Титус. – Ведь только начало июня!

– Это же Туркестан! Пшеница уже вызрела. Ее как раз и убирают, а заместят рисом.

– Почему не хлопком?

– Самаркандская область менее других тронута хлопковой горячкой. Но ничего, дайте только время! Такие, как Христославников, и досюда доберутся!

Наконец появилась чисто русская деревня из полсотни изб. Резные наличники, герань на окнах, в пыли гуляют куры-пеструшки. Только вдоль дороги течет арык, а из него пьет воду верблюд… Расторопный староста отвел начальство в дом Тупасова. Такого неухоженного жилища Лыков не видел со времен Сахалина. Там вышедшие с каторги на поселение строили себе избы «для правов». Наличие дома – обязательное условие, чтобы через десять лет получить возможность уехать на материк. Так и жили десять лет в собачьей конуре… Искатель «зеленого клина» тоже не утруждал себя домоводством. Грязь и запустение. К своему удивлению, Алексей увидел на стене игольчатую винтовку Карле.

– Зачем она здесь? – спросил он у полицмейстера.

– Согласно правилам, каждый русский поселенец обязан иметь дома ружье.

– Для самообороны?

– Для чего же еще? Туземцы нас не жалуют. Случаются и нападения, и убийства.

– Но Карле такая неудобная! И в обращении, и вообще…

– Карле неудобная? – обиделся капитан. – Это чем же, позвольте вас спросить? Мы с ней весь Туркестан покорили!

– Когда делаешь прием «к ноге!», она иногда самопроизвольно выстреливает. И бумажные патроны теперь не найти.

Полицмейстер осмотрел Лыкова с головы до ног, будто впервые увидел, и сказал:

– Алексей Николаевич, я ведь давно за вами наблюдаю! Кто вы? На лесопромышленника не похожи. И вопросы всё такие задаете…

– Просто я в молодости воевал с турками, и у нас линейные батальоны были вооружены этими винтовками.

Скобеев успокоился и довольно умело обыскал избу. Как и ожидалось, ничего интересного при этом он не обнаружил. И троица поехала в злосчастный аул.

Общество Кок-Узек Джизакского уезда Багданского участка Фисталитаусской волости насчитывало больше тысячи домов. Аул-аксакал, встретивший русских, напоминал барантача на пенсии. Со лба на щеку у него спускался след сабельного удара, а на правой руке недоставало двух пальцев. Староста отвел капитана в сторону и что-то ему сказал. Иван Осипович встрепенулся, как строевой конь при сигнале «поход».

– Господа! Здешние джигиты отыскали, где прячется убийца. – сообщил он спутникам. – Я же говорил, что местные все знают! Головорез скрывается в курганче возле пересохшего арыка. Курганча – это вроде нашего выселка или хутора. Двадцать верст отсюда. Поехали!

– Почему не вызвать солдат? – осторожно спросил Лыков.

Полицмейстер довольно ухмыльнулся:

– Вот теперь я верю, что вы лесопромышленник! Испугались? Ничего, посидите в дрожках, пока я его возьму. Нет времени вызывать солдат!

Аксакал выделил русским верхового показывать дорогу. Иван Осипович велел кучеру поднажать. Джигит вел дрожки по дну высохшего канала, чтобы подкрасться незамеченными. Через полтора часа он спешился и указал капитану наверх.

– Прибыли! – объявил тот спутникам. – Вы подождите, я быстро. Безбородько, за мной!

Но Лыков остановил кучера, взявшего уже винтовку.

– Мы пойдем с вами, Иван Осипович, – сказал он буднично.

Скобеев тут же согласился:

– Ну, если вы были на войне, тогда ладно… Только держитесь позади и ни во что не вмешивайтесь.

Втроем они выбрались из глубокого арыка и вдруг оказались под самыми стенами курганчи. Селение выглядело как маленькая крепость. Сбоку на привязи стояла оседланная лошадь. Глаза капитана сверкнули, он вынул из кобуры «смит-вессон» и махнул купцам рукой: мол, уходите. Титус покосился на приятеля. Лыков кивнул. Яан повел рукой по бедру, и в руке у него тоже оказался револьвер.

Отставной надворный советник шагнул вперед, оттирая остальных. Он сложил ладони рупором и крикнул:

– Отделение! Курки на второй взвод!

И тут же бросился к лошади, вынимая на бегу «веблей». Титус мчался следом. Ошарашенный полицмейстер едва поспевал за ними.

Из-за угла появился туземец в драном халате с берданой в руках. Увидев русских, он вскинул оружие, но больше ничего сделать не успел. Лыков выстрелил не целясь. У разбойника подломилась нога, и он упал на камни. Пока вставал, Алексей уже подлетел к нему и сильно приложил кулаком чуть ниже папахи. Все было кончено. Через минуту барантач сидел на земле, связанный и обезоруженный, а Титус бинтовал ему простреленную ляжку. Раненый только хлопал глазами. Капитан Скобеев в позе стороннего наблюдателя топтался рядом.

– Да… – пробормотал он, убирая ненужный револьвер в кобуру.

– Иван Осипович, – обратился к нему Алексей. – Надо ковать железо, пока горячо. Спросите, по чьему приказу он убил поселенца.

– И то правда, – согласился полицмейстер. Он склонился над пленным и заговорил с ним на туземном наречии. В ответ тот злобно зашипел. Капитан настаивал и явно угрожал. Барантач же бранился и брызгал слюной.

– Не хочет отвечать? – понял Лыков. – Ничего. Сейчас захочет.

Он порылся в трофейном хурджуме[25] и извлек оттуда фуражный аркан. Привязал один его конец к воротам, а из второго соорудил петлю-удавку. Скобеев и Титус смотрели на его манипуляции с недоумением, а разбойник – с нарастающим беспокойством.

Когда виселица была готова, Лыков за шкирку поднял пленного, поставил под воротами и надел ему на шею петлю. Тот сразу побелел, как полотно.

– Что вы задумали, Алексей Николаевич?! – закричал капитан. – Даже у меня нет таких прав, а вы вообще частное лицо! Я не могу допустить беззакония!

Бывший сыщик подмигнул ему так, чтобы не увидел туземец, и приказал:

– Переведите, что за убийство русского он приговаривается к смерти. Прямо сейчас. Если назовет мне сообщников, я, так и быть, его расстреляю. А если смолчит, то повешу! А рожу сажей исчерню!

Скобеев, надо отдать ему должное, мгновенно сообразил. С суровым лицом он сообщил пленному его участь, указывая пальцем на палача. Тот затрясся и попытался выбраться из петли. Лыков состроил страшную физиономию, натянул удавку и рявкнул:

– Ну?!

Капитан подыграл ему:

– Снова нет? Вздернуть сукина сына!

И туземец сразу заговорил, облизывая губы и жалобно скуля. Выслушав его, Иван Осипович как бы нехотя стал разматывать веревку. Затем сообщил спутникам:

– А ведь получилось! В Джизаке проживает некий Юлчи-куса. Он-то и велел этому горлорезу убить русского поселенца.

Некоторое время все молчали, потом Скобеев спросил:

– Алексей Николаевич, но почему он сознался?

– Эх, Иван Осипович. Сколько «языков» я разговорил так на Кавказе… Темные мусульмане боятся виселицы больше всего. Есть поверье, что при такой смерти душа правоверного уходит из тела через ноги. И попадает в ад. Если же человека застрелили, душа покидает оболочку через голову и оказывается тогда в раю. Вот он и открылся, чтобы быть расстрелянным.

– Шестнадцать лет служу в Туркестане и впервые об этом слышу, – сознался капитан. – А зачем лицо ему сажей чернить?

– Как зачем? Непрощенные грешники предстанут перед высшим судом с черными лицами.

– Тоже не знал…

– Но мы получили результат. Поехали за этим… кусой.

Пленника положили в дрожки, в ноги пассажирам, и накрыли кошмой. Избежав, как он думал, ужасной смерти, барантач не издавал ни звука. Видимо, готовился к расстрелу…

Когда они приехали окольными путями в русский Джизак, Скобеев повел купцов к начальнику уезда. Тот думал недолго.

– Юлчи-куса – личность здесь известная, – сказал он. – Куса по-сартовски означает «плешивый, безволосый». У этого мерзавца даже борода не растет, что для магометанца большой позор. Юлчи – яр-мулла, то есть недоучка, человек, чье образование внушает сомнения. Тем не менее в Джизаке он слывет за ученого. А человек вредный! Дервиши, что мутят тут воду, всегда у него останавливаются. И в Ташкент он часто ездит, будто бы к своему ишану[26]. А зачем на самом деле, неизвестно.

– Как его лучше арестовать? – спросил Скобеев.

– Дома слишком опасно. Вдруг он успеет забежать в женскую половину? Туда уже не войдешь. А если войдешь, такое начнется! Весь город на дыбы встанет! Мне тут бунтов не нужно. Давай я вызову его сюда и здесь схвачу.

– В дом все равно надо идти, для обыска, – вставил Лыков.

– При бабах? – развернулся к нему подполковник. – Да они вам глаза выцарапают! Обыскать удастся лишь мужскую половину.

– Такой обыск не имеет смыла. Что если он спрятал улики в ичкари?

Начальник уезда повернулся к капитану:

– Иван, избавь меня от советов этой клеенки![27] Впервые в крае, а туда же…

– Подожди, Матвей. Лыков – личность особенная. Давай его выслушаем. Алексей Николаевич, как, по-вашему, нам обыскать обе половины дома?

– В Джизаке есть казий?[28]

– Разумеется.

– Он для туземцев авторитет?

– Еще какой!

– Вот пусть казий и арестует Юлчи, прямо в его жилище. И передаст нам. Этот же казий должен сделать так, чтобы женщины Юлчи немедленно покинули дом.

– Каким образом?

– Запросто. Пусть вызовет отца супружницы, и тот сам, в своей арбе перевезет дочь к себе. Со всеми другими бабами, какие окажутся в доме. Без вещей и долгих сборов. Всего на пару часов, пока делается обыск. Мы с Яковом Францевичем поможем вам искать.

– Это было бы кстати!

– После обыска женщины возвращаются на той же арбе.

Подполковник Барч задумался.

– А что? Казий – человек рассудительный. И очень держится за свое место.

– Вы объясните ему, – продолжил Алексей, – что убийство русского бросает тень на весь Джизак. И две тысячи десятин могут отрезать не у аула Кок-Узек, а у города. Если казий не будет нам содействовать.

Барч встал, одернул китель.

– Господин Лыков, прошу извинить меня за клеенку. Виноват!

– Да уж, – вставил Иван Осипович. – У него есть чему поучиться и нам, старым туркестанцам. Ты бы видел, как он в два счета разговорил того ярыжника!

Начальник уезда послал за казием. Пришел франтоватый сарт с хитрыми глазами. Он был в белой чалме из дорогой кисеи и халате из серебристого бикасаба[29], из-под которого выглядывал второй халат, шелковый. На ногах – кожаные ичиги с задниками из зеленой шагрени, а на пальце – перстень с бриллиантом. Поговорив с тюрёй десять минут, он вышел мрачнее тучи. Скобеев и лесопромышленники сидели в дрожках, ожидая, что будет дальше. Судья вскочил на жеребца дивных статей и поехал в туземный город. Рядом с ним бежал пеший конюх, а чуть сзади держались два помощника-мухтасиба. Иван Осипович приказал кучеру следовать за кавалькадой, соблюдая дистанцию в десять саженей.

Они въехали в узкую улочку восточного города. Глинобитные заборы смыкались в сплошную стену, лишь кое-где разреженную пустырями. Ни одного деревца не росло там, зато попадались могилы. Прямо посреди жилых кварталов! Стены домов оказались без окон, но Лыкова не покидало ощущение, что за ними наблюдают десятки глаз. Встречные сарты косились на русских крайне неприязненно. Играющие тут и там худосочные дети были в сплошных болячках. Завидев мужчин, все девочки, даже трех-четырех лет, быстро прятались во дворы.

– Когда им закрывают лицо? – спросил Алексей у полицмейстера.

– Как стукнет десять лет.

Казий ехал, словно на Голгофу… Он то и дело оборачивался на русских и желчно кривился. Встречные туземцы кланялись судье, он же едва им кивал. Иван Осипович обратил на это внимание своих спутников:

– Свод мусульманской морали запрещает желать должности казия. Такое искательство считается преступлением. А этот домогался у Барча целый год! Теперь посмотрите на него.

– И что не так?

– Важничает, сукин сын! Та же мораль обязывает старшего первым здороваться с младшим. А конного – с пешим. На практике, конечно, так делают не всегда, но сегодняшнее высокомерие – это уже слишком!

Через четверть часа они подъехали к дому Юлчи-кусы. Того выводили связанным на улицу. Туземец действительно оказался безбородым, как скопец. Ареста он не ожидал и был растерян. Мухтасибы погнали его куда-то прочь. Скобеев пояснил:

– Тут рядом мехкеме, канцелярия народного суда. В ней уже дожидается военный караул.

Русские сидели в дрожках и ждали. Вскоре показалась арба с пожилым туземцем в седле. Он окинул кяфиров злобным взглядом и прошел в дом. Через несколько минут старик вывел на улицу женщину и маленькую девочку, с ног до головы задрапированных в зеленые халаты с накидками. Усадил их в арбу, сам сел на лошадь и уехал. Тотчас же в воротах появился казий и махнул русским рукой.

Лыков впервые попал в жилище азиатца. Там было довольно чисто. Стены обмазаны алебастром, мебели нет почти никакой, если не считать сундуков. Посреди комнаты – жаровня, вокруг по полу – одеяла. В углу выложена печка для готовки, на ней стоит самовар польского серебра. Где тут может быть тайник? Скобеев с видом опытного сыщика первым делом приподнял джай-намаз, коврик для молитвы. Но ничего под ним не обнаружил… Тогда он взял со стола Хафтияк и Чоркитаб[30], и принялся тщательно их пролистывать. Алексей почувствовал себя лишним. Но надо было что-то предпринять. Он наобум сунул руку в трубу самовара и вытащил оттуда… паспортную книжку. Открыл ее и прочитал вслух:

– «Филистер Богданов Тупасов, крестьянин Троицкого общества Баковской волости Каргопольского уезда».

Полицмейстер посмотрел на Лыкова с суеверным ужасом:

– Алексей Николаевич! Как вы это делаете?

Подбежал казий, осмотрел находку, заглянул в трубу самовара и зацокал языком. Участь Юлчи-кусы с этой минуты была решена…

Дальнейший обыск не дал ничего интересного. Обнаружили бумаги, но они были исписаны арабской вязью. Переписку конфисковали – в Ташкенте разберутся.

Вечером после трудного дня подполковник Барч устроил пир в честь ловких гостей, которые за один день раскрыли и убийцу, и его сообщника. Скобеев честно передал все лавры лесопромышленнику Лыкову. Барч спросил:

– Алексей Николаевич, а как вы догадались, что надо смотреть в самоваре? Я бы в жизни до этого не додумался!

– Понимаете, Матвей Егорович… На войне и потом, на Кавказе, – где лазутчики прячут секретные донесения? В стволе винтовки. Чтобы в случае чего – раз! – и нет донесения. Вот я и подумал про самовар. В нем удобно быстро сжечь бумагу.

– Эх, Алексей Николаич! Возвращались бы вы снова на коронную службу. Нужны такие люди, как вы, очень нужны. Хоть бы у нас в Туркестане. Дрянь же одна служит, воры да мздоимцы. Вон Иван Осипович взяток не берет и считается поэтому белой вороной.

Гвоздем вечера оказался улар – горная индейка. Эта редкая птица кормится почти исключительно одними орехами и потому очень вкусна. Существует поверье, что тот, кто ест улар, станет богатым. Скобеев истребил усиленную порцию, приговаривая: «Вы, негоцианты, уже при деньгах, а у меня двое детей на одно жалованье…»

Утром следующего дня полицмейстер вызвал Юлчи на допрос. Порасспрашивал без особого успеха и стал вносить беседу в акт дознания. Лыков не выдержал и сказал:

– Иван Осипович, что вы делаете?

– Опять не так?

– Протокол не записывается дословно. Он пересказывается в акте своими словами.

– Да кто вы такой, черт побери! – вскричал капитан. – Признавайтесь сейчас же! Бумажки он со стола на стол перекладывал…

– Я бывший чиновник особых поручений Департамента полиции. А Яков Францевич – бывший начальник Нижегородской сыскной полиции.

Скобеев растерялся.

– Да вы… А я…

– Иван Осипович, давайте мы вам весь акт дознания напишем. Как полагается. Яша, бери перо. Вспомним молодость…

Лыков же настоял на очной ставке между арестованными. И она дала интересное открытие. Барантач подтвердил, что приказ убить переселенца он получил от Юлчи. Причем убить не где-нибудь, а именно на землях аула Кок-Узек! Это было непонятно и требовало объяснений. Однако плешивый негодяй отказался их дать. «Ну ничего, – сказал Иван Осипович, – в Ташкенте он запоет по-другому!»

Как только жара стала спадать, из Джизака выехали две повозки. В тарантасе тряслись прежние четверо путешественников. За ними следовала каретная фура, взятая из инженерного парка и запряженная тройкой. В ней под охраной двух солдат, скованные цепью, сидели пленные.

Хорошая шоссированная дорога вела теперь прямо в столицу края. До нее оставалось всего 185 верст. Последний рывок! Всюду радовали глаз богатые посадки и тучные стада скота, как вдруг все переменилось. После Уч-Тюбе словно злой колдун стер другие краски, оставив одну серую. Голодная степь! Угрюмая равнина без конца и края, без признаков жизни. Зеленая ранней весной, сейчас она сделалась выжженной пустыней, мертвым местом.

Вскоре пейзаж несколько повеселел. Дорогу с обеих сторон обступил густой кустарник. Низкие крепкие стволы, а сверху шарообразная крона. Сколько хватало глаз, всюду виднелись эти странные шары из узких бурых листьев.

– Как много топлива! – обратился Лыков к Ивану Осиповичу. – А вы говорите, один саксаул.

И потянулся за борт, чтобы сорвать ветку. Скобеев мгновенно перехватил его руку.

– Стойте! Это же ассафетида! Потом два месяца не отмоетесь! От нее просто жуткое зловоние!

Действительно, скоро все почувствовали отвратительный запах, от которого кружилась голова и подташнивало. Заросли вонючки тянулись сорок верст, и за все это время людям не попалось ни птицы, ни змеи. Все живое обходило стороной проклятый кустарник. Лишь под вечер снова началась голая степь, и люди облегченно вздохнули.

Заночевали у крохотного озерца, единственного за полдня пути. Солдаты раздобыли сушняка и вскипятили на чахлом костерке чайник воды для зеленого чая. Путники поужинали холодной бараниной, изрядно уже им надоевшей. Рядом пристроились два туземных каравана. Скобеев пояснил:

– В Голодной степи нет-нет да и пошаливают, вот они и жмутся к «белым рубахам».

И правда, ночью поднялся переполох. Какие-то всадники, не видимые в темноте, описывали круги, постепенно сжимая их. Но проснулся капитан, надел фуражку, взял у солдата винтовку и вышел на свет. И как бабахнул в небо! Тут же раздался удаляющийся топот копыт.

– Барантачи, – уверенно определил Иван Осипович. – Собирались напасть и порасчесать. А увидели офицера, сразу драпанули. Ведь где офицер, там и солдаты. Пошли искать добычу полегче.

Утром езда по безрадостной степи возобновилась.

– Жаль, не были вы здесь в апреле, – пробовал утешить попутчиков бывалый туркестанец. – Все в зелени, море дичи, всюду табуны и кибитки киргизов. А сколько черепах! Миллионы! Катишь, будто по бесконечной бахче, так они своими панцирями арбузы напоминают. Суп из них очень вкусный. Куда столько черепах девается?

Наконец им встретился русский поселок. Баба в платке вынесла соотечественникам квасу и отказалась взять полтинник – согласилась лишь на двугривенный. А потом появились арыки и с ними – жизнь. Поля ячменя, кубанки и джугары[31] тянулись сплошной чередой.

Сыр-Дарья открылась вдруг. Она оказалась втрое уже Аму-Дарьи, и течение было не таким быстрым. Ниже впадения в нее Чирчика тоже строился железнодорожный мост. Здесь же была переправа. Опять путники пересели в арбу, а тарантас привязали сзади. Но все прошло легко и благополучно, не пришлось даже волноваться.

В первом населенном пункте на правом берегу Сыр-Дарьи, поселке Чуназ, Скобеева ожидала «летучка»[32]. Начальник Ташкента торопил полицмейстера: до крестного хода оставалось всего два дня! Иван Осипович чертыхнулся. Но быстро вспомнил, что везет двух арестантов, во исполнение приказа генерал-губернатора, и повеселел. Лучший сыщик края снова на высоте!

Дорога в Ташкент шла теперь по долине Чирчика. Через каждые двадцать верст здесь были расставлены белые почтовые станции. Две башни по диагонали четырехугольного двора, обнесенного стеной, больше напоминали укрепления. Скобеев сообщил, что внутри, при необходимости, помещается пехотный взвод. И что такие станции-крепости решено выстроить на всех главных путях края.

Колонна из двух повозок быстро летела по благоустроенной дороге. Они перевалили через два широких арыка – Боз-су и Кур-кульдук, миновали богатый русский поселок Богородицкий. В местечке Ис-Ташкент в последний раз сменили лошадей. Даже не осмотрели развалины, хотя, по преданию, именно здесь раньше находилась столица. Местность делалась все оживленнее, на дороге стало тесно. Путешественниками овладело нетерпение. Иван Осипович то и дело здоровался со встречными – и с туземцами, и с русскими. Опять им попалась река.

– Это Салар. Пять верст всего осталось. Теперь пойдут сады, сады, и так до крепостных ворот.

Кучер хотел еще поднажать, но давка на шоссе этого не позволяла. Они медленно ползли по широкому и прямому, как стрела, тракту. По обеим сторонам его текли каналы. Зелень, зелень во всех видах! Из-за этой ботаники домов было не видно, но угадывалась бойкая жизнь. Вот показалась желто-серая стена и большая проезжая башня. Тарантас нырнул туда и попал в теснину средневекового города.

– Это Самаркандские ворота, одни из двенадцати. Поздравляю, господа: вы в Ташкенте!

Тарантас пробирался закоулками около часа. Какой он большой, Ташкент! Алексей сказал полицмейстеру:

– Да у вас тут, как пол-Москвы!

– В каком смысле? – не понял тот.

– Ну, размеры города… Едем, едем и никак не приедем!

Иван Осипович нахмурил брови:

– Если считать все земли, на которые распространяется власть начальника города, то получится 176 квадратных верст. Больше, чем Москва и Петербург вместе взятые!

– Не может быть! – поразился отставной надворный советник. – А людей сколько проживает?

– Точных цифр не знает никто. Русских без учета воинских чинов – почти тринадцать тысяч человек. А туземцев в десять раз больше. Переписи никогда не было, поэтому говорю приблизительно.

– А как вы их вообще считаете?

– По старой системе. Ее придумали, еще когда город был под властью кокандского хана. Тогда составили джан-дафтар. Это такие посемейные списки для целей налогообложения. Джан-дафтар переводится как «тетрадь душ». Если здешнему жителю нужно удостоверить свою личность, для отлучки или там деньги на почте получить, он берет справку. А городской старшина подпишет эту справку, только если проситель числится в джан-дафтаре. А вот жен своих, и тем более дочерей, туземцы указывают неохотно. Зачастую вообще не указывают, будто их и нету.

Скобеев подумал и добавил с сожалением:

– Из-за этого дафтара в городе нет прописки для местных жителей, которая кормит полицию в остальных частях России. Так что взяток я не беру еще и по той причине, что мне их не больно-то и предлагают.

– А приезжие? – удивился Лыков. – Их тут наверняка множество. Они тоже не прописываются?

– Должны, но не хотят. Так принято в Ташкенте! Сорок пять караван-сараев вмещают тысячи людей. А в каждой мечети есть комнаты для бездомных. Поди за ними уследи…

– Делайте обходы! Штрафуйте! Что это такое: власть не получает надзора над пришлым людом? Мало ли кто припрется сюда!

– Обходы делают мои славные туземные городовые, – пояснил Иван Осипович. – И никаких нарушений не замечают. На Большом базаре черт ногу сломит… Как там отличить прописанного от непрописанного? Начнешь паспорт спрашивать – у всех отметки! Не знаю, как они ухитряются.

– И ваши подчиненные с вами не делятся? – вполголоса спросил Алексей.

Полицмейстер смутился, и Лыков понял, что это не так. Спрашивать дальше было уже неловко. Но капитан, помолчав, решил все-таки внести ясность:

– Ладно. Уж коли заговорили об этом, то скажу. Делятся. Кроме того, крупные торговцы, которые с именами, приходят ко мне напрямую. Просят о содействии, предлагают свою дружбу. И не только дружбу. По здешним меркам, я беру очень мало. Можно сказать, что почти и не беру. Но тут нельзя быть чересчур честным. Это Туркестан! Заклюют. Все хватают, а ты нет? Значит, чистеньким хочешь быть? А потом доносец накрапать? Ведь так остальные подумают. И зачем им такой сослуживец? Опорочат и уберут. Приходится замарываться. Чтобы им спокойнее было. А деньги, что я принимаю, на службу же и трачу. Вот, перчатки давеча купил всем постовым городовым. Ну и себе маленько оставляю, не без этого… Двое детей, и жена еще не старая, хочет пофорсить…

Закончив разговор на такую деликатную тему, Иван Осипович отвернулся. Признание, что он тоже берет, далось капитану нелегко. Лыков оценил его честность. Да и то сказать! Мздоимец на Руси тот, кто вымогает. От таких все беды. А кто сам не просит, но если дают, то не отказывается, слывет порядочным человеком. Взял – значит уважил. Проследит, ежели что… И бывший сыщик сменил тему.

– Понятно. Но даже приблизительно выходит, что в Ташкенте проживает около ста сорока тысяч населения. Так?

– Мы полагаем, что с пригородами все сто пятьдесят. А полицейских на такую прорву только 165 человек.

– Так мало? – опешил Лыков. – Как же вы справляетесь?

– Сам удивляюсь, – ответил Иван Осипович. – В русской части 89 городовых, хотя она в разы меньше моей по числу населения. А у меня в туземной вообще 76 единиц.

– Ну и ну…

– Конечно, за порядком следит не только полиция, – продолжил Скобеев. – Туземный Ташкент разбит на 280 махалля. В каждой из них, как я уже говорил, есть свой караульщик. На базарах имеются ночные сторожа. Воровать больно-то не дают. Но городовых хотелось бы побольше.

– А кто идет в наружную полицию? Русские?

– Где ж их столько взять? – невесело усмехнулся полицмейстер. – Тут история такая. До холерного бунта 1892 года в туземном городе и полиция была туземная. Подчинялась она старшему аксакалу. А им пятнадцать лет был один и тот же человек. И стал тот человек настоящим царьком. При покровительстве нашей власти. Делал он, что хотел, а с противниками расправлялся нашими руками. В итоге мы и прошляпили холерный бунт, потому что не знали настроений сартов. А негодяй сообщал начальству только то, что желал сообщить… Лишь после подавления бунта была создана моя должность. Всего два года назад! Сейчас в моем подчинении канцелярия и два пристава с помощниками, а также городовые. Из них русских лишь несколько старших, остальные все сарты. Они внимательны, ничего не скажу. Явных потачек не дают. И непьющие! Но вот старания, служебного рвения в них нет. Ленивы. Могут уйти с поста. Или вора отпустить за деньги. Жалование у них маленькое. Ну кто пойдет служить за гроши?

За этими разговорами они доехали до какой-то площади. Правильнее было бы сказать, что в этом месте улица несколько расширялась… Все пространство было забито людьми, ослами, верблюдами, повозками и грудами товаров. С двух сторон под навесом тянулись лавки, около них толпились туземцы в огромном количестве.

– Площадь Чорсу, – сказал Скобеев. – Отсюда начинается Большой базар. Но мы туда не полезем, объедем стороной.

– А куда мы вообще нацелились? – решил уточнить Христославников.

Полицмейстер виновато улыбнулся.

– Сейчас на минутку заедем ко мне на квартиру. Я мигом! Только поцелую жену с дочками, и обратно к вам. Соскучился… Оттуда сразу к начальнику города. Это уже в русской части, на проспекте Обуха. Там и расстанемся.

– Как расстанемся, Иван Осипович? – хором закричали негоцианты. – Вы же обещали нас не бросать!

– А я и не брошу. Но воперед надо доложиться полковнику. И сдать в тюрьму арестованных. Вы за это время где-нибудь поселитесь, например, в гостинице «Восток». Отдохнете. А часа через три я к вам туда приду. Как раз жара спадет. Погуляем по Ташкенту, покажу вам наши главные достопримечательности. Собор, могилу Кауфмана, парк, Общественное собрание – сколько успею. Успею, правда, немного, потому как завтра крестный ход, и мне надо подготовиться. Согласны на такой план?

Лыков ответил за всех:

– Мы тут люди новые и полностью полагаемся на вас. Понятно, что вы с дороги. Дела накопились, и с семьей повидаться хочется. Еще этот крестный ход. Но можно ли рассчитывать на основательное знакомство с городом? При вашем участии.

Иван Осипович задумался.

– Основательное знакомство? Для этого надо ходить по Ташкенту неделю! Давайте так. Сегодня мы погуляем час-другой и расстанемся. Завтра приглашаю вас на праздник – я пришлю утром собственного джигита, он проводит.

– Какого джигита? – удивился Христославников. – Вы горский князь или русский полицмейстер?

– Так полагается, – примирительно сообщил капитан. – Даже в штате есть эта должность. Что-то вроде личного ординарца: письмо доставить, гостей вот проводить…

– Но не телохранитель? – уточнил Лыков.

Иван Осипович хмыкнул:

– Из моего джигита телохранитель, как… Ну, увидите. А мне, строевому офицеру, таковой и не нужен. Сам за себя постою.

– Ясно. Так что насчет прогулки?

– Насчет прогулки. Завтра крестный ход, что успеем, то успеем. Послезавтра пятница. Сарты станут отдыхать и бузить, а мы – нести усиленные наряды службы. В воскресенье еще хуже: отдыхают и сарты, и русские. Полиция вообще валится с ног… Самый удобный день – суббота. Обещаю провести ее с вами с утра до вечера!

Так и договорились. Поездка по туземному городу продолжилась. Лыков смотрел во все глаза. Его удивляло все: арбузы на крышах домов, аисты на минаретах, дервиши с чашками из кокосовой скорлупы… Толпа – смешение всех рас. Вдруг с одной из крыш русским улыбнулась девушка удивительной красоты. Туземка – и с открытым лицом! Негоцианты ахнули. Скобеев и тут внес ясность:

– Бухарская еврейка. Но хороша, чертовка!

Еще он называл встречающиеся по пути мечети и мазары[33], но запомнить это новичкам было положительно невозможно.

Наконец оба экипажа остановились на улице относительно тихой. Перед домом из обожженного кирпича дежурил сарт в полицейской форме. Над входом красовалась надпись: «Полицейское управление туземной части города Ташкента».

Иван Осипович крикнул: «Я быстро!» и со счастливым лицом побежал не в дверь, а в калитку. Через пять минут, как и обещал, он уже садился обратно в тарантас.

– Слава Богу, дома все благополучно! Поехали!

И тут же принялся объяснять:

– В туземном Ташкенте только семнадцать улиц имеют названия. Официальные, утвержденные городской думой. Это самые главные, те, что ведут к воротам. Сейчас мы с вами на улице Джаркучинской, а въехали в город по Самаркандской. Я тогда еще сказал, что это одни из двенадцати ворот. Виноват – соврал! Их осталось десять. Двое ворот генерал Черняев снес к чертям вместе со стеной. Чтобы оставить Ташкент без защиты.

– А остальная крепость по-прежнему цела? – удивился Титус. – Какого же она должна быть размера, чтобы укрыть сто тысяч человек?

Капитан кивнул:

– Крепость знатная! Длина стен – двадцать четыре версты! Со стороны русского города ее разрушили, но остальная часть цела. Однако сарты уже давно разбирают ее по кирпичику для домашних нужд. А мы намеренно смотрим на это сквозь пальцы. Пусть хоть всю растащат! После холерного бунта русская администрация стала относиться к таким вещам иначе. Без стены азиатские кварталы будет легче взять штурмом в случае чего…

Тарантас весело бежал по улицам, потом перевалил по мостику через глубокий арык. И словно оказался в другом мире! Негоцианты от неожиданности даже вскрикнули.

– Вот, господа, мы и в русском Ташкенте, – довольно констатировал Скобеев. И тут же сделал строго-торжественное лицо и откозырял кому-то. Лыков оглянулся. Два солдата в белых рубахах с малиновыми «стрелковыми» погонами стояли во фрунт.

– Проехали казармы Первого Туркестанского стрелкового батальона, – словно оправдываясь, пояснил капитан. – Помнят еще меня там… – Голос его смягчился.

– А почему вы ушли из строя в полицию? – полюбопытствовал Лыков.

– Попросили серьезные люди. Никто из офицеров идти туда не хотел. Сами знаете, как к нам относятся! А надо служить… Я от трудностей никогда не бегал. Мой принцип такой: куда начальство поставило, там и будь. И потом, жалование выше. Еще есть возможность выслужить подполковника. Должность-то седьмого класса! В армии сейчас не выслужишь. Ну и… Содержание две тысячи, квартира натурой, тысяча сто на канцелярию и переводчика. Последний мне не нужен, я знаю оба местных языка, а экономию присоединяю к канцелярским расходам. И еще двести рублей в год на разъезды. Получается по армейским меркам просто роскошно! А буду в отставку выходить, может, и полковника дадут…

– Очень переживали, когда переходили?

Иван Осипович покосился на Алексея, словно хотел сказать: ну чего ты в душу лезешь? Но не обиделся и ответил:

– Сначала да, крепко меня взяло. Ночей не спал. Строевая служба мне нравилась. Потом привык. Здесь тяжело, скучать некогда. Языки надо понимать, нравы. С влиятельными туземцами дружбу водить, если хочешь знать, что происходит на вверенной территории. Туземный Ташкент – это целый мир… Я до сих пор еще не во всех махалля побывал. Но служба затянула, стало получаться. А как стало получаться, стало и нравиться. Сделался лучшим сыщиком Туркестана! Пока вы, Алексей Николаевич, не приехали.

Лыков удивился, хотел спросить, при чем тут его приезд, но полицмейстер велел кучеру остановиться.

– Господа, надо расставаться, – объявил он. – Жаль, право! Я уж к вам привык. Но мне пора к начальству с отчетом.

И Скобеев кивнул на дом с надписью «Управление начальника города Ташкента».

– Вы сейчас сворачиваете за угол, направо. Это будет улица Романовская, одна из главнейших. И катите по ней саженей двести, пока не увидите номера «Восток». Не буду врать, что они хорошие, но лучше все равно нет. Заселитесь, перекусите, чем-нибудь займитесь. А часа через три я вас заберу, и отправимся гулять. Ну, не прощаюсь!

И капитан ушел, ведя перед собой арестованных туземцев. А торговые люди поехали заселяться.

Гостиница «Восток» действительно оказалась вполне заурядной. Одноэтажное деревянное здание насквозь пропахло жареным луком. Двухместный номер поражал спартанской обстановкой. А воду в рукомойнике не меняли недели две… Брали за такой собачий угол три с полтиной в сутки!

Алексей с Яном разложили вещи. Попрыскали вокруг одеколоном от клопов. Вот и приехали… Первым делом хотелось в баню. Они стукнули в стену и предложили Христославникову сходить помыться. Тот отказался: куда девать портфель с наличностью? И приятели пошли вдвоем. Коридорный сказал, что лучшие торговые бани держит сарт Дадамухаметбаев и находятся они возле Городского сада. На требование вызвать извозчика ответил: их в Ташкенте и без того мало, а в полдень они прячутся, ждут вечера.

Лесопромышленники отправились пешком. И были поражены. Не то что ни одного извозчика, но даже прохожих не видать! Пустой, словно вымерший город. Духота невыносимая. А вдали, будто в издевку над людьми, белеют снежными шапками Чимганские горы…

Они чуть было не вернулись. Где эти чертовы бани? Спросить-то не у кого! Но пошли наугад, держа курс на юг. Вскоре им попался несчастный городовой, изнывающий в тени. Выслушав приезжих, он зорким оком усмотрел в конце Воронцовского проспекта одинокую пролетку. Подозвал ее свистком и велел отвезти господ, куда прикажут.

Извозчик оказался из русских. Благообразный, с жестяным номером на пролетке, и сам экипаж довольно чистый. Не как в Варшаве, конечно, но более-менее… Тариф, к удивлению Лыкова, был точь-в‑точь варшавским: 20 копеек в один конец, независимо от расстояния. Приятелям не улыбалось возвращаться в номера по жаре, и они предложили дяде их дожидаться. Тот мигом вынул прейскурант и зачитал: один час обычной езды стоит 40 копеек. Так и порешили.

Бани Дадамухаметбаева помещались в конце Уратюбинской улицы, на берегу арыка Чаули. Тихо, чистенько… В дворянском отделении ни души. Заплатив по полтиннику, Алексей с Яковом отдались в руки туземных парильщиков. Быстро выяснилось, что те замечательно освоили приемы русского банного дела. Через час гости, щурясь от удовольствия, пили ледяной квас. Подошел распорядитель и поинтересовался, не желают ли господа по хорошей бабе? Имеются сартянки, татарки и одна еврейка. Можно достать и русских, но их надо заказывать, а эти под рукой.

Друзья отказались. Благодаря их предусмотрительности обратная дорога далась легко. Извозчик, почуяв добычу, занял позицию под окнами «Востока». Приезжие, и при деньгах – вдруг куда захотят?

Христославников узнал от соседей, что в бане предлагают баб, и взмолился:

– Постерегите мой портфель, я туда-обратно!

– Только, Степан Антонович, без опозданий! – строго заявил ему Алексей. – Ну как придет Скобеев? Тогда уйдем гулять без вас! А портфель сдадим коридорному…

Доверенный побожился, что успеет, сел в извозчика и умчался. А лесопромышленники начали маяться от безделья. Они выпили местного пива, перечитали номер «Туркестанского курьера», что конфисковали в буфете, и отдали в стирку белье. В условленное время явились сразу и полицмейстер, и доверенный.

– Успел! – обрадованно сообщил Степан Антонович.

– Куда? – насторожился Иван Осипович.

– Э-э… в бане помыться.

– У кого парились?

– У Дада… тьфу! Как его там?

– У Дадамухаметбаева?

– Точно!

– Баб вам там предлагали?

– Ну…

– Отвечайте: да или нет?

– Предлагали…

– И вы взяли, – констатировал полицмейстер. – Вон как глаза лоснятся… Там только сартянки и одна жидовка. Никакому медицинскому надзору они не подвергаются. А я вас предупреждал, чтобы вы не искали приключений в сомнительных местах. И что? Не послушались доброго совета?

– Я вам, Иван Осипович, за советы благодарен, – с достоинством ответил хлопковый торговец. – Но уж решать дозвольте мне! Я, чай, не мальчуган. Как-нибудь разберуся.

Скобеев посмотрел на доверенного и махнул рукой.

– Ладно, дело ваше. Только не удивляйтесь, когда обнаружите у себя сифилис. Ну что, господа? Идем гулять по Ташкенту?

– А то! – закричали негоцианты. – Но уж позвольте, Иван Осипович, угостить вас ужином в лучшем здешнем заведении. За все хорошее, что вы для нас сделали!

Капитан пожал плечами:

– Почему нет? С удовольствием угощусь на ваш счет. Вот только хороших рестораций в городе нет, как и гостиниц. Более-менее сносно можно поужинать в буфете Общественного собрания. В столовую Офицерского собрания вас не пустят. Еще в ресторане «Россия» имеется особенное блюдо: телятина с соусом из петушиных гребешков. Я, правда, не пробовал – не для моего кармана; но все хвалят!

– Туда и заглянем в конце прогулки, – уверил капитана Лыков. И они отправились на променад.

Оказавшись на улице, Алексей снова был поражен. Народу-то, народу! Только что было пусто. Откуда они взялись? Ответил, как всегда, Иван Осипович:

– Закрылись присутственные места. Летом из-за жары они открываются в восемь утра, а в час пополудни начинается перерыв. На улицах хоть шаром покати. Да еще войска гарнизона уходят на лагерные сборы, с середины апреля по середину сентября их нет в Ташкенте. Жизнь замирает. В пять часов перерыв вроде бы заканчивается, но уже пора идти по домам. Как раз и жара спадает. Начинаются прогулки.

– Но откуда так много людей, если войска ушли?

– Это все администрация. Как-никак, тут управление целым краем. Начальства с избытком! Канцелярия генерал-губернатора, канцелярия начальника Сыр-Дарьинской области, начальник города, начальник уезда, штаб округа, штаб корпуса, штабы двух бригад, железнодорожная дистанция, казначейство…

Скобеев, то и дело козыряя, вел своих спутников в известном ему направлении. Потом он повернул за угол, и открылся чистый широкий проспект. Напротив, из-за ограды тонкого рисунка, виднелось изящное здание. Да не здание, а настоящий дворец, хоть и маленький! Центральный объем двухэтажный, с куполом и флагштоком. Вокруг – ухоженный цветник. Стены дворца были выкрашены в оранжево-красный цвет, что дало Лыкову подсказку.

– Это палаццо великого князя Николая Константиновича?

– Да, – подтвердил Скобеев. – Но как вы догадались?

– По окраске стен. Это цвет малого двора Константиновичей.

– Не знал, – удивился капитан. – Вот сразу видать столичного человека…

Великий князь Николай Константинович был старшим сыном генерал-адмирала Константина Николаевича, настоящего автора реформ его венценосного брата. В 1874 году он попался на воровстве. Выломал из оклада иконы своей матери три бриллианта – понадобились деньги для подарка любовнице. Адъютант Николая Константиновича снес камни в ломбард, где их и обнаружила полиция. Скандал получился очень неприятный. Великий князь до конца отрицал свою вину, чем только усугубил гнев императора. В итоге он был лишен чинов и орденов, объявлен сумасшедшим и пожизненно выслан из столицы. Запрещалось говорить об этом человеке – словно и не было никогда такого в августейшей фамилии. После долгих скитаний изгнанник поселился в Ташкенте.

– Ну и как он здесь прижился?

Полицмейстер ответил с уважением в голосе:

– Теперь великий князь называет себя Искандером. Конечно, Николай Константинович – звезда здешнего общества! Очень умен и начитан. Он ведь кончил Академию Генерального штаба с серебряной медалью – единственный из Романовых! И храбро воевал здесь до своего… греха. Замечательный собеседник. Пользуется большой популярностью не только среди русских, но и среди туземцев – а это трудно заслужить.

– За что же его любят сарты?

– Николай Константинович дает им работу и хорошо за нее платит. А что за работа! Главное богатство в Туркестане – это вода. Так князь прорыл канал из Чирчика и оросил ранее безводные туземные земли. За свой счет! А сейчас начал копать еще один канал – уже в Голодную степь. Представляете? Хочет оживить и ее!

– Молодец, – одобрил опального князя Алексей. – Скучно ему тут, небось?

– Искандер живет сейчас не в Ташкенте, а в своем загородном имении. Потому как поссорился с генерал-губернатором бароном Вревским. Плюнул и удалился! Признаться, так нам, полиции, от этого только легче.

– Вот как? – заинтересовался Титус. – Великий князь действительно не в своем уме? Я слышал, он того… с зайчиком.

Иван Осипович нервно дернул головой.

– Есть такое! Образован, умен, приветлив – все, как я говорил. До разу. А потом вдруг наскочит на него что-то, и учинит дикую выходку. Вы знаете, что он живет с двумя женами? И обе венчанные! Это бы еще ничего, не мы грешили – не нам и каяться… Но князь в общество выходит сразу с обеими. Срам!

За такими разговорами они прошли еще сотню шагов и оказались на большой немощеной площади. По одну ее сторону стоял собор приятной архитектуры. По другую сторону выглядывало из-за ограды несуразное одноэтажное здание, со стеклянным куполом зимнего сада в глубине. У входа, выделяющегося красивым резным козырьком, стояли две старинные пушки. Возле полосатых будок застыли парные часовые.

– Что за сарай? – удивился Христославников, кивая на странное сооружение.

– Белый дом, резиденция туркестанского генерал-губернатора.

– Такая фигура и помещается в одноэтажном доме?

– Опасаются, – вздохнул Иван Осипович. – Здесь нет-нет да и тряхнет. Вот и Белый дом только построили, как его разрушило землетрясение. Потому обходятся этим. Нужные помещения пристраивают, так сказать, вширь. А каждый новый наместник требует новых комнат. Там позади сад и канал Анхор. Прудик с карасями и утками, беседки, клумбы… И даже яма с ручными медведями! Довольно уютно.

– А что за храм? – спросил Титус, крестясь.

– Спасо-Преображенский Военный собор. Там могила Кауфмана. Давайте зайдем, поставим по свечке за благополучный приезд.

Храм был выложен из серо-желтого кирпича. Лыков уже знал от полицмейстера, что это особенность здешнего железняка. Тот при обжиге дает глинам не красный, а желтый оттенок. В форме равноконечного креста, с двенадцатигранным барабаном и пологим куполом, собор был очень гармоничен. Рядом вытянулась в небо трехъярусная колокольня. Подле храма лежала чугунная плита с белым деревянным крестом. Это оказалась могила подполковника Обуха, того самого, погибшего при неудачном штурме Ташкента. Из трех приделов храма главный был украшен резным иконостасом в половину высоты стен. Скобеев с гордостью пояснил: иконостас сделан по эскизам академика Микешина. Он же написал и престольный образ «Христос в Гефсиманском саду». Лыкова неприятно поразили купольные росписи. Все евангелисты там были на одно лицо, и вообще живопись дурного качества… Он обратил на это внимание капитана. Тот поморщился и сказал:

– Работа Ольги Ивановны.

– Какой еще Ивановны?

– Госпожи Розенбах, жены предыдущего наместника.

– Это она вместо дамского рукоделия, что ли?

– Угу.

– Почему ей никто не подсказал, чтобы не бралась не за свое дело?

Иван Осипович очень удивился:

– А кто ей скажет? Ежели она супруга главного лица в крае.

– Надо же было так испохабить Божий храм! – возмутился Алексей. – Ладно их прогнали отсюда!

– Не просто удалили, а выперли со скандалом. Уж очень много брильянтов Розенбах вытребовал для своей жены у эмира Бухарского. До государя дошло!

– А при нынешнем генерал-губернаторе не так? – спросил Лыков, понизив голос.

Скобеев ответил шепотом:

– При бароне Вревском подарки полагается делать мисс Грин.

– Это что за фря?

– Англичанка, гувернантка детей барона. Исполняет здесь с успехом роль его жены.

– Не может быть!

– Увы, может. Это же Туркестан! Мисс Грин так вжилась в роль первой дамы, что даже предводительствует на официальных приемах. Тут много кто обязан ей чином или крестом!

– А где законная жена?

– Осталась в столице.

– Сколько же лет вашему саврасу?

– Шестьдесят. Но все еще отличный наездник!

– В шестьдесят лет у него маленькие дети? Вот молодец!

– Дети уже большие, – поправил Лыкова капитан. – Дочь замужем, и оба сына давно как офицеры. Они приезжают иногда навестить отца.

– Откуда же тогда взялась гувернантка? Кого она учит и чему? – вмешался Христославников.

– Учит она начальника края, – ухмыльнулся Иван Осипович. – А чему? То мне неведомо. Полагаю, всяким глупостям. Барон Вревский, когда впервые сюда приехал, уже был без жены. Но с молодой воспитанницей. Красивая мамзель по фамилии Лазаревская. Она была тихая, скромная. Никуда не лезла и видных ролей играть не старалась. Потом барон выдал ее замуж за собственного адъютанта князя Гагарина. И сразу после этого появилась мисс Грин. Тогда-то мы и пожалели о Лазаревской…

– Что, худо стало? – опять съязвил Степан Антонович.

– Под рукой генерал-губернатора огромный край. Замиренный оружием и до сих пор нам враждебный. Дел невпроворот! А тут? Явился человек добрый, но легкомысленный. Светский, воспитанный, только работать не умеет. Восемь месяцев в году живет на даче в Чимганских горах, где винтит по маленькой да развлекается со своей англичанкой. Вот вы завтра увидите Вревского на крестном ходу. Большая удача! Потом ноги его не будет в Ташкенте до октября!

Скобеев помолчал и со злостью добавил:

– Розенбах был вор, а Вревский – рамолик[34]. Как управляет краем? Хорошо, все важные дела держит в своих руках Нестеровский, а то бы совсем беда!

– Нестеровский?

– Да. Помните? Я о нем упоминал. Константин Александрович, правитель канцелярии генерал-губернатора. Кабы не он…

Полицмейстер чуть не плюнул с досады, но вовремя вспомнил, что находится в храме.

– Айда к могиле Кауфмана. Вот была фигура! Все, кто после, рядом с ним пигмеи. Константина Петровича сначала схоронили в сквере его имени, в конце Соборной улицы. А пять лет назад выстроили собор, и прах перенесли сюда.

Могила Кауфмана была в правом приделе, ее окружала кованая решетка. Иван Осипович благоговейно перекрестился, негоцианты последовали его примеру.

– Этот великий человек хорошо понимал, что управлять таким сложным краем не сможет обычный генерал-губернатор. Чтобы туземцы подчинились, им нужен полуцарь! Ярым-падишах. Сатрап, но с чрезвычайными полномочиями. Кауфман объяснил это государю, и Александр Второй ему такие полномочия вручил. Тот мог даже объявлять от имени России войну! И Кауфман правил железной рукой. Вот это была фигура! Но государя убили, и тут же заболел Константин Петрович. Его хватил удар, он потерял речь, целый год лежал парализованный. А потом умер. И пошли у нас пигмеи…

Алексей слушал и дивился. Нечасто услышишь от человека на службе такие слова! Видать, довели пигмеи здешних порядочных людей… А Иван Осипович продолжил:

– После Кауфмана трон отдали его злейшему врагу генералу Черняеву. Хотя почему злейшему врагу? Черняев никогда в жизни не встречался с Кауфманом. Но за что-то его невзлюбил. Может, за то, что понимал свою рядом с ним несуразность? Загадка. Факт тот, что Черняев ненавидел Константина Петровича. Уж он и отличился! За два года, что провел здесь, разрушил все хорошие начинания прежнего наместника. Дикий человек, просто дикий… И привез с собой два десятка таких же, поставил на должности. Где только он их нашел? Мы называли людей Черняева зулусами. То действительно были зулусы, которые упивались вседозволенностью. Между прочим, среди них был известный литератор подполковник Крестовский, автор «Петербургских трущоб». Так вот, именно по его докладу Черняев закрыл единственную в городе библиотеку! Представляете? Литератор – и ополчился на книги… В нашем и без того убогом краю! Еще Черняев упразднил школу шелководства, хлопковую ферму, химическую лабораторию, питомник растений. Даже служба надзора за ирригацией показалась ему лишней! Что творилось в голове у этого человека? Генерал-лейтенант – и такое… Мужскую гимназию Черняев тоже приговорил. Решил, что она без надобности! Слава Богу, не успел – самого турнули. А знаете, как турнули?

– Нет, – ответил за всех Титус. – Расскажите, Иван Осипович!

– Это кажется невероятным, но ведь было же, – охотно откликнулся полицмейстер. – Черняев решил проинспектировать Аму-Дарьинский отдел. Ну уехал и уехал, так надо… Но, закончив командировку, генерал-губернатор в Ташкент не вернулся. Никого не предупредив, с одним только адъютантом, он отправился через безводную пустыню к Каспийскому морю. Короче говоря, исчез! В столице края переполох – куда делось главное лицо? Черняев никого вместо себя не оставил. И административная машина встала. А наш герой, как он потом объяснил, исследовал новый торговый путь! Помилуйте, его ли это дело? Пустыня та даже не входила в генерал-губернаторство! То есть человек, облеченный высшей властью, играет в Марко Поло…

– И что же было дальше?

– Дальше? Они с адъютантом добрались до реки, сплавились по ней на лодке к выходу в Каспийское море и оттуда дали телеграмму. Чтобы им прислали пароход. Только из той телеграммы и узнали, где находится генерал-губернатор. Прислали, значит, пароход. Черняев доплыл на нем до Астрахани, в самый день коронации Александра Александровича. И решил он навестить государя! Не заходя, так сказать, домой. И отправился в столицу…

– Навестил?

– Точно так. Явился в Петербург, без доклада, без бумаг, требующих высочайшего решения, как говорится, налегке. А главное, без вызова! Как потом выяснилось, Черняев почему-то вбил себе в голову, что на коронации он должен стоять возле особы императора!

– Для чего? – удивились купцы.

– Для его защиты! Без Черняева никак бы царская охрана не справилась… Но на саму коронацию генерал уже не успел. И решил хоть покалякать с Его Величеством. Ну, ему и сказали, чтобы возвращался бегом к месту службы. А вскоре и выкинули. Вот такие люди управляли краем!

Раздосадованный воспоминаниями капитан повел спутников на выход. Но глянул на аляповатую мазню госпожи Розенбах и растерянно добавил:

– Кауфман, Кауфман! Великий человек. А ведь при нем тоже все решали фаворитки! Была такая Зинаида Евграфовна Каблукова… Наместник сделал ее мужа – тот был пустое место – генералом и правителем канцелярии. А Зинаида Евграфовна играла судьбами людей. Кто ей кланялся – тех возвышала, а кто сторонился – тех наказывала. Место у нас, что ли, такое?! Сильные мира сего… Э-эх!

Полицмейстер оставался в философском настроении весь следующий час. Он показал приятелям крепость, выстроенную сразу после взятия Ташкента. Шестиугольная в плане, с выступающими бастионами, она и сейчас производила серьезное впечатление. Пушки батарей внутри, как сообщил капитан, были нацелены на туземный город. Мало ли что?

По соседству с цитаделью находилась еще одна братская могила. У Камеландских ворот, куда завтра пойдут крестным ходом, похоронены павшие во время штурма Ташкента 15 июня 1865 года. Штурма, закончившегося взятием города. А до него был еще один штурм, неудачный. Он произошел 15 ноября 1864 года и стоил жизни восемнадцати нашим солдатам. К этой могиле никто не ходит, но четверо русских помолились на ней за павших. Рядом, в маленьком садике, стоит главная достопримечательность нового Ташкента – домик Черняева. Он был сложен из сырцового кирпича в один день. Десять на восемь шагов, в две комнаты с одним окном, с камышовой крышей, домик поражал простотой и подлинностью.

После всего увиденного времени у гуляк оставалось только, чтобы поужинать. Лыков свистнул извозчика, но полицмейстер уперся. Оказалось, что сажать больше трех седоков возницам в Ташкенте запрещено. А их было четверо! Купцы уговаривали Ивана Осиповича ехать в ресторан всем вместе, черт с ними, с правилами! Но тот заявил, что не ему, служителю закона, этот закон нарушать. Какой пример он подаст в городе, где его знает каждый верблюд? Пришлось добираться в ресторан «Россия» двумя партиями.

Телятина в соусе из петушиных гребешков действительно оказалась на высоте. Но стоила 5 рублей 30 копеек порция! Понятно, что обычный капитан не мог ее себе позволить. Негоцианты расстарались и угостили Ивана Осиповича на славу. И все просили не оставлять их советами… Скобеев сделался весел, но не пьян, доброжелателен, но без фамильярности. Уже в темноте его на извозчике отправили домой. Торговые люди дошли к себе пешком и тут же уснули.

Утром в гостиницу явился молодой джигит. Высокий, стройный сарт, белозубый и смешливый, назвался Шалтай-Батыром. Он объявил, что приставлен полицмейстером к русским купцам на весь день. Его обязанность – показать крестный ход, но, кроме него, еще и занимательные места туземного Ташкента. Если гости не прочь, конечно…

Негоцианты как раз завтракали. Лыков спросил городового, не желает ли и он перекусить? Тот доверчиво улыбнулся и ответил, что уже кушал. Но если таксыр хочет сделать ему селяу[35], то он покушает еще раз. Таксир захотел, и парень спорол битки с гречкой, творожники со сметаной и два стакана чая. После этого он сразу полюбил Лыкова и в дальнейшем обращался за указаниями только к нему.

Христославников удивился возрасту джигита. Капитан мог бы прислать настоящего городового, а не мальчишку! Что он знает о городе?

– Эй, малайка, сколько тебе лет? – спросил хлопковый торговец.

Малайка не обиделся, а сразу ответил:

– Я дважды встречал год зайца.

– Какого зайца? Лет, спрашиваю, тебе сколько?

Алексей вступился за парня и пояснил Степану Антоновичу:

– Туземцы не знают своего возраста. Жизнь они меряют двенадцатилетними циклами и знают год самого рождения.

– Ну а зайцы-то при чем?

– Каждый год внутри цикла имеет свое название. Есть год мыши, коровы, тигра, барана… Всех не помню. Имеется и год зайца.

– Что, именин туземцы тоже не знают?

– Лишь время года. Тут это никого не интересует, сарты не отмечают ни именин, ни дней рождений.

Степан Антонович только вздохнул. Доверенный все уши прожужжал попутчикам, что через две недели у него круглая дата – пятьдесят лет. И он хотел бы в чужой стороне справить ее с новыми приятелями. Лесопромышленники уж и подарок ему купили – жемчужную булавку в галстук. А тут такая дикость!

Русские провели в обществе Шалтай-Батыра весь день. Тот оказался славным малым, неглупым и доброжелательным. По-русски он говорил правильно, только иногда путал падежи и спотыкался на трудных словах. Но роль чичерона исполнял с полным старанием.

Сначала они прибыли на Соборную площадь. Там уже собиралась колонна, чтобы дефилировать к братской могиле. В группе генералов выделялся один, с лентой Белого Орла. Он был строен и подтянут, как юный подпоручик, и с такой же густой молодой шевелюрой. На лице смесь двух черт характера: властности и капризности. Шалтай-Батыр указал на него пальцем:

– Барон Вревский.

Алексей разглядел генерала, и неприязнь к нему только усилилась. Рамолик, а управляет Туркестаном! И в отставку не торопится. Таких лишь вперед ногами вынесут из власти… Бывший сыщик знал, что генерал-лейтенант не был ни в одном сражении и вся его служба прошла по штабам. В глазах солдата это тоже был большой недостаток.

– Вон та с зонтиком, что трется возле барона, не его ли дама сердца? – спросил он у джигита. Тот сразу покраснел, будто институтка, которую спросили о неприличном. Но подтвердил: да, она и есть мисс Грин. Лыков поглазел и на нее. Ну, смазлива, фигурка ничего… Но ведь таких миллион! Здесь же, на площади, на виду у толпы, англичанка без зазрения совести исполняла сольную партию. Седобородые генералы целовали ей ручку и состязались в учтивости. М-да…

Сарт указал в толпе тех бонз, которых знал в лицо. Лыков увидел начальника Сыр-Дарьинской области Королькова («ботаника»), начальника Ташкента полковника Тверитинова, полицмейстера русского города коллежского советника Аленицына. В конце свиты Вревского топтался и капитан Скобеев. Он издали помахал приятелям рукой и убежал по делам службы.

Толпа выстроилась длинной гусеницей и двинулась в путь. На вид в ней было до тысячи человек. А Шалтай-Батыр повел своих подопечных в обратную сторону. По пути он объяснил:

– Крестный ход доберется до русской крепости и через бывшие ворота Каймас войдет в туземную часть. Там тесно, ай! Пойдут медленно. Пока еще до… доплетятся?

– Доплетутся.

– …доплетутся до гузара Чакар, много времени пройдет. Оттуда им идти вниз, к Камеландским воротам, где памятник. Ходу будет, – он посчитал на пальцах, – четыре версты. Долго пройдут, устанут, да?

– Наверное, – согласились купцы.

– Мы так не пойдем! – радостно сообщил им сарт. – Зачем четыре версты по жаре? Приедем туда на извозчике. А пока будем смотреть старый город. Правильно, да?

– Правильно, Шалтай-Батыр, – одобрил Лыков. – Только смотреть будем так, чтобы не опоздать. Когда крестный ход явится на братскую могилу?

– Через три часа, не раньше, – уверенно ответил городовой.

– Ага. Что в туземном городе самое интересное?

– Шейхантаур, конечно!

– Веди.

В итоге колонна зашагала на юг, а трое русских и один сарт – на север. В конце Черняевской улицы им попался извозчик. Купцы сели, а туземец отказался – нельзя! От так и бежал рядом с пролеткой до самого арыка Анхор. При въезде в туземный город стояла аляповатая арка с шаром наверху, на шаре был изображен двуглавый орел. Здесь джигит остановил извозчика и велел русским вылезать.

– Что так? – недовольно спросил Христославников, сросшийся со своим портфелем.

Игнорируя его, Шалтай-Батыр обратился к Лыкову:

– В сартовском городе надо ведь заплатить сартовскому извозчику, правильно?

– Валяй, как тебе хочется, – разрешил тот.

– Этот и улиц наших не знает! – эмоционально воскликнул парень, теперь обращаясь за поддержкой к Титусу. Видя, что двое из троих не против, он махнул рукой. Подлетел седобородый, в возрасте, туземец. На его дрожках была круглая бляха с номером, в то время как у русских бляхи были квадратными. Купцы пересели в дрожки, Шалтай-Батыр на этот раз поместился рядом с ними.

– Так ведь нельзя же более трех седоков, – подначил его Алексей.

– Э-э… – улыбнулся сарт, понимая, что его не ссадят. – Кто увидит? Все начальство пешком ушло. А я же джигит, привык верхом! Устал с непривычки. Так моя мама увидит, соседи увидят, как я еду с богатыми русскими в одном экипаже! Да еще дал заработок своему дяде.

– Извозчик – твой дядя?

– Ага. По отцу. Дядя Разак. Это одно из имен, означающих качество Бога. Таких имен девяносто девять, хотя некоторые мудрецы насчитывают и тысячу!

– А как переводится?

– Снабжающий, дающий. А тут я снабжил…

– Снабдил!

– …снабдил дядю щедрыми седоками! Вы ведь не будете скупиться с ним, да?

Лыков усмехнулся наивной хитрости городового, а тот пояснил:

– Туземные извозчики, кто с круглыми бляхами, не имеют права возить в русском городе. Только ночью! До девяти часов утра. И тариф у них вдвое ниже, чем у русских извозчиков. А у дяди Разака, – парень опять посчитал на пальцах, – шестеро детей.

Алексей хлопнул просителя по плечу:

– Так и быть, дядя останется доволен! Скажи лучше, где твой Шейхантаур?

– Да мы уже приехали! Можете вылезать.

Негоцианты спешились и оказались перед необычным зданием туземной постройки. Высокое, длиной с пол-улицы, с башенками по сторонам, а в стене четыре арки, из которых две проезжие. Ворота арок были украшены изумительно красивой резьбой.

– Это чортак, вход в мазар Шейхантаур, – начал ученым голосом рассказывать джигит. – Его построил уста Абд ар-Рахим всего два года назад…

– Погоди, – перебил его Лыков. – Тут мазар. А крестный ход идет на гузар. Объясни, что это такое? Я уже запутался!

– Гузар – это часть города.

– Часть города называется махалля!

– Правильно, – кивнул Шалтай-Батыр. – Можно сказать махалля, а можно – гузар. Это одно и то же. Махалля и гузары объединяются в даха. Даха всего четыре на весь Ташкент.

– Как полицейская часть, понятно. А мазар?

– Мазар – это могила святого. Место поклонения правоверных, вот!

– Ясно. Теперь давай про шейха.

– Может, сначала войдем в ворота? – взмолился джигит.

– Сначала про шейха, потом войдем! – отрезал Лыков.

– Хорошо, таксыр. Шейх Ховенди ат-Тахар был знаменитый суфий, мудрец и святой. Он умер еще в царствование Тамерлана. Давно, ай давно! Сразу же построили мазар. Люди назвали его Шейхантаур. По обычаю, вокруг начали хоронить знатных горожан. Быть похороненным возле могилы святого – большая честь! Потом рядом еще поставили мавзолей Юнус-хана. Великий человек! Знаете, кто он? У-у! Правитель Ташкента и дедушка самого Бабура, основателя империи Великих Моголов! Так получилось… по-вашему это будет кладбище. Ну, пошли?

И сарт провел русских внутрь. Там обнаружилась площадь с большим прудом посредине и какие-то строения.

– Это махалля Занжирлик. Ой, старая! И хауз Лянгор тоже старый. Пойдем дальше, смотреть мазар.

Но сначала им попалось дерево – толстое и очень древнее. Оно было сплошь увешано рогами животных.

– Священный карагач, – шепотом пояснил сарт. – В нем живет дух Кучкар-ата, покровителя мясников.

За карагачем уводила вдаль дорожка. Туристы пошли по ней и оказались на кладбище. Всюду виднелись холмики могил или целые склепы, выложенные из сырцового кирпича. По обеим сторонам дорожки стояли огромные старые чинары. Еще в глаза бросались диковинные деревья – черные, без листьев и веток, будто окаменелые.

– Шалтай, что это?

– О! Знаменитые сауры! Им тыща лет. Нет, больше! Когда уж здесь был Искандер Двурогий?

– Александр Македонский? – догадался Лыков. – Э-э… Две тысячи триста лет тому назад. Примерно.

– Вот! И саурам столько. В ту пору здесь бил священный источник. Искандер выпил из него воды, зачерпнув своим золотым двурогим шлемом. Там, где вода пролилась, выросли сауры.

Русские осмотрели мазар. Само место очень понравилось Лыкову: в нем было что-то подлинно величественное. Вряд ли тут действительно появлялся Александр Македонский. Туземцы любят связывать все с именами славных завоевателей… Однако определенная особенность – а может, и святость? – чувствовалась. На окаменевших деревьях свили гнезда аисты. Под ними ходили люди, тихие, благообразные, и говорили вполголоса. Сами мавзолеи – и шейха, и бека – не шли ни в какое сравнение с выдающимися памятниками Самарканда. Но здешнее население чтило своих святых истово.

Осмотрев все, купцы вернулись к дрожкам. Лыков сказал:

– Шалтай! Не пора ли нам к воротам?

Но сарт вцепился ему в рукав и стал канючить:

– Таксыр! Еще больше часа до появления там крестного хода! А ехать мало-мало. Окажите честь, посетите чайхану моего дяди по маме! Совсем рядом, вон там за углом и немного проехать. Мы успеем!

Парень собирался использовать свой шанс по полной. Ну что было с ним делать? Сердиться Алексею не хотелось, и он сказал:

– Зайдем. Только быстро!

Через пять минут Лыков впервые оказался в настоящей чайхане.

Она представляла собой небольшое помещение навроде летней веранды: стена, обращенная на улицу, отсутствовала. Внутри на особом столе красовался огромный самовар – символ заведения. Внутри шипела печка, на углях которой в нескольких чайниках булькал чай. (Оказалось, что сарты кипятят уже готовый чай заново.) Возле печи примостился гигантских размеров глиняный кувшин, в котором отстаивалась арычная вода. Расторопные мальчишки то и дело доливали туда новую порцию. А из корчаги так же регулярно лили воду в самовар – процесс фабрикации чая шел непрерывно.

Перед заведением, прямо на улице, было постелено несколько больших квадратов из кошмы. На них кучками сидели посетители. Как только русские разместились, к ним подбежал парнишка, весь в бородавках. Он схватил у Лыкова деньги, выслушал приказание Шалтая и тут же исчез. Сарт пояснил Лыкову:

– За две копейки тут дают чайник кок-чая и пиалу. Можно еще потребовать горсть изюма или одну лепешку. Это будет стоить дополнительно две копейки.

– Пусть принесут. Гулять, так гулять!

Городовой вернул мальчика и громко, чтобы все вокруг слышали, дополнил заказ. На них тут же стали оглядываться.

– Шалтай, – обратился к чичерону Лыков, – это правда, что в чайхане только пьют чай, а еды не дают?

– Ай, таксыр, кто вам такое сказал? Платите деньги, и все принесут! Место, где кушают, называется ашхана. Если чайхана есть везде, в каждой махалля своя, и еще на рынках, то ашхана только на рынках. Там, где много приезжих, им всем кушать надо, вот там ашхана. Но если вы хотите, дядя Шукур пошлет мальчика, и через пять минут тут все будет!

– Дядя Шукур? А это как переводится?

– Шукур означает «благотворитель». Ну, послать за едой?

– Нет, – решил за всех Лыков. – Мы спешим. После крестного хода пообедаем.

– Ай, хорошо! – обрадовался джигит. – На базаре Чорсу держит ашхану дядя моей тетки… по мужу брата… ну, не помню точно, как это по-русски. Там покушаем. А здесь пьем чай, вот!

Лыков отхлебывал из грязной-грязной пиалы и присматривался. Капитан Скобеев говорил, что чайхана для сартов – то же, что клуб для русских. Действительно, туземцы сидели на войлоках группами, беседуя кто тихо, а кто и в полный голос. Чай им подносили по особому ритуалу.

Мальчик подходил к компании и выслушивал заказ. Потом быстро приносил чайник и одну чашку и вручал их тому, кто заказывал. Тот наливал чашку наполовину и с поклоном вручал самому почтенному в кружке. Аксакал брал посуду за донышко и делал один глоток. Потом изящно колыхал пиалу, отхлебывал еще раз и передавал чашку соседу. Тот повторял церемонию.

Так же и кальян. Его приносили один на всех. Туземцы курили по очереди, не вынимая чубука изо рта. Делали залпом несколько глотков, так, чтобы кружилась голова, и передавали по кругу.

Вдруг среди посетителей появился необычный мальчик. Он был в ярком халате и с подведенными бровями, на ногах щелкали друг о друга браслеты. Сарты оживились, а Шалтай-Батыр мгновенно покраснел.

– Ой, дядя Шукур! Зачем он это делает? Подведет меня… под медрессе?

– Скорее под монастырь.

– Да, вот. Туда! Я сколько раз просил его не показывать бачу! Хорошо, их высокоблагородие не видят.

Но тут среди посетителей раздались приглушенные возгласы «Иван-тюря! Иван-тюря!». Как черт из коробочки, откуда-то выскочил Скобеев и погрозил самоварчи пальцем:

– Шукур! Патента лишу!

Бача, подбирая полы халата, убежал во внутренние комнаты, а держатель заведения уже подобострастно нес капитану чашку кок-чая.

– Как вы нас нашли? – удивились негоцианты.

– Ничего сложного! Ясно, что этот хитрец повел вас по всей своей родне. Но, господа, если вы хотите занять возле Камеландских ворот хорошие места, пора выдвигаться!

Иван Осипович сел в свою пролетку, купцы – в дрожки дяди Разака. Шалтай-Батыр не посмел нарушить правила на глазах у начальства и бежал рядом, придерживая шашку. Через три квартала капитан сжалился над ним и взял к себе в экипаж. Воспитывает парня!

Возле подремонтированных ворот уже собралась толпа туземцев. Полицмейстер принялся наводить порядок, чтобы начальство могло пройти к часовне. А негоцианты отправились сразу туда.

Братская могила находилась за городской стеной. Над ней выстроили часовню с высокой бронзовой сенью. Внутри по стенам висели доски черного мрамора, на них золотыми буквами были высечены имена павших. Всего двадцать пять фамилий, исключительно нижних чинов, и дата – 15 октября 1865 года. Перед часовней особняком лежала надгробная плита. Надпись на ней гласила, что тут покоится тело подпоручика Рейхарда, смертельно раненного при неудачном штурме города. Он скончался 2 октября 1864 года и первоначально захоронен в Чимкенте. По углам плиты были выложены из старых ядер четыре пирамидки. Рядом топталось несколько старичков с медалями. Это оказались ветераны, которые двадцать девять лет назад под командой Черняева брали Ташкент. Лыков растрогался и вручил каждому инвалиду по трешнице.

Когда наконец голова крестного хода приблизилась к воротам, стало тесно и неуютно. Алексей велел Шалтай-Батыру отвезти их на Большой базар.

Азиатский торг накрыл туристов с головой. Большой базар объединяет три главных площади туземного города: Чорсу, Хадра и Эски-Джува. И это единственное замощенное место в обеих частях Ташкента. Огромное, больше версты длиной пространство было сплошь уставлено лавками. Четыре с половиной тысячи лавок! Джигит повел купцов по главным рядам: крыч-базар – хлебный, кун-базар – кожевенный, чужи-ряста – мясной, махта-базар – хлопковый, бакал-базар – зеленный и так далее. В каждом ряду имелся и свой караван-сарай для оптовых торговцев. Лавки все на одну колодку: маленькие и тесные, внутри едва помещается хозяин, а покупатели всегда толпятся на улице. Хорошо хоть есть сплошной, бесконечно длинный навес, дающий тень…

От увиденного у Алексея пошла кругом голова. Кроме продавцов и покупателей, здесь толпилось огромное количество самых разных людей. Бывший сыщик уже знал, что в папахах ходят хивинцы и туркмены, а остальные народности носят чалму. Но в людской мешанине встречались казахи, киргизы, татары, евреи, индусы, дунгане, авганцы, персы, китайцы, маньчжуры, уйгуры, арабы… Последние пользовались особым уважением и разгуливали с высокомерным видом. Каждый мусульманин мечтает когда-нибудь совершить хадж. А все места, связанные с Магометом, – у арабов. Не дай Аллах кого-то из них обидеть – потом аукнется…

В толпе попадались самые странные персонажи. Бродячие монахи-каляндары строили гяуру Лыкову злобные рожи. Проповедники-маддахи что-то рассказывали, двигая руками. Гадальщики-палвуны бросали камешки и по их разлету предсказывали будущее. Акробаты-зангбазы вынимали глазницами монеты из чашки с водой. Дервишы в рваных халатах электризовали публику. Все вокруг кричало, зазывало и требовало денег.

Еще Лыкова удивили мальчишки. Они сновали повсюду с корзинами и тележками и подбирали конский навоз. Не сразу турист догадался, что навоз пойдет на изготовление кизяка…

Алексей присматривался к встречным женщинам. Делать это было трудно. Все они носили паранджу – наброшенный на голову халат серого или дико-зеленого цвета. А лица завесили чимбетом – сеткой из конского волоса. Рукава халата заброшены за спину и сшиты вместе. А из-под халата торчат штаны. Бывшему сыщику казалось, что сквозь сетку на него смотрят молодые и красивые глаза… Но кто знает, какая фурия скрывается там на самом деле? Скобеев рассказывал кое-что о туземных женщинах. Они говорят мужу «вы», в то время как тот тыкает. И по имени может не называть годами… По улице идут обязательно сзади. Ездят сидя в арбе, рядом с грузом, а повелитель – всегда в седле. При посторонних, даже у себя дома, женщины не смеют обратиться к мужу с вопросом. Никому не показываются, прячутся от гостей. В разговоры с незнакомцами не вступают. Чуть что – вот придет муж, с ним говорите, а я ничего не знаю… Притом очень любопытны. Несмотря на то что их никто не видит, сартянки – большие модницы. Любят красить ногти и брови, и то и другое – в зеленый цвет. Первые две недели краска держится, а потом становится черной…

Среди туземцев то и дело встречались люди в ветхих одеждах. Сарт не меняет белье, пока оно не истлеет на теле. Халаты полагается обновлять. Но если денег мало, человек покупает два куска материи и подшивает себе рукава. Такие голодранцы попадались Лыкову часто. А вперемешку с ними встречались богачи. Эти, несмотря на жару, прели в двух-трех халатах, демонстрируя свои капиталы.

Шалтай-Батыр водил русских со скучающим видом. Время от времени он с гордостью доставал из кармана томпаковые часы и щелкал крышкой.

– Где твой следующий дядя? – спросил Христославников. – Кушать хочется – спасу нет!

Джигит ответил:

– Нет, к дяде Рахиму не пойдем. Господин капитан велел быть к трем часам у Абду-Кадыра, он угостит вас туземным обедом.

– Пошли быстрее к Абдулке! В животе урчит, надоел этот содом!

Тут вдалеке раздался ружейный залп. Негоцианты встревожились, но Шалтай пояснил: войска дали салют над братской могилой. Значит, крестный ход закончился, и капитан Скобеев вот-вот будет в ашхане. Надо спешить.

Ашхана Абду-Кадыра располагалась на главной улице старого Ташкента, Гюльбазаре. Заведение было, по всему видать, дорогое. Посетители в шелковых халатах, сидят с важными и самодовольными лицами… Иван Осипович уже находился там. Он кивнул, и Шалтай-Батыр вышел на улицу. Подбежал хозяин и усадил гостей за европейский стол в углу за занавеской. Капитан молча показал ему четыре пальца и отвернулся.

– Быстро же вы освободились! – удивился Титус. – У нас в крестный ход общая полиция до ночи с ног валится…

– Так я же полицмейстер туземной части, – пояснил Иван Осипович. – Для моих сартов сегодня день, как день. Все трудятся. В шесть часов лавки закроются, люди разойдутся по домам, хозяйки станут готовить ужин. Представляете, что начнется? В туземном городе сорок три тысячи домов. Все очаги разом разожгут. Ташкент лежит в котловине, улицы узкие, кривые, ветра нет… Запахи – у-у! Представьте себе смесь ароматов жареного лука, бараньего сала и кунжутного масла! Европейцу и задохнуться недолго. Вот так каждый день. А все веселье будет у моего товарища, полицмейстера русской половины.

Хозяин принес бутылку водки, приборы на четверых, а затем набежали мальчики и заставили весь стол блюдами. Тут было несколько видов пилава, жареный фазан, шашлык из баранины, форель, манты, пироги с мясом. Появились даже раки! Скобеев пояснил, что они водятся в одном месте во всем Туркестане, в речке Карачик, притоке Сыр-Дарьи. На десерт притащили огромные красные вернинские яблоки[36], вишню, малину, бухарские сливы кок-султан и даже небольшую дыню хандаляк. Середина июня, а все уже вызрело!

– Мое веселье начнется завтра, – продолжил полицмейстер. – Пятница! После пейшина, полуденного намаза, сарты станут отдыхать. Весь ихний сброд явится в русский город пьянствовать. Бани, портерные, квартиры проституток будут забиты туземцами. Случаются и драки с поножовщиной… И хоть все это происходит у коллежского советника Аленицына, сарты-то мои! Так что спать не придется. Но хуже всего, как я уже говорил, в воскресенье. Тогда пьянствуют все поголовно. А нас раз-два и обчелся! Ноги не держат к полуночи…

Под такие разговоры они наелись до отвала. Все было очень вкусно и притом чисто. Оказалось, что сюда ходят обедать русские доверенные. Вокруг Большого базара учреждено уже несколько представительств торговых домов Москвы и Петербурга, и их управляющие столуются у Абду-Кадыра.

Когда Лыков полез за бумажником, Иван Осипович остановил его:

– Угощение за счет хозяина.

– Но здесь рублей на двадцать!

– Вам что за дело?

– Иван Осипович, вы же взяток не берете! – поддел собеседника Алексей.

Скобеев не обиделся и ответил в тон:

– То борзыми щенками, иногда допускается!

И добавил уже серьезно:

– Без меня он никогда бы не получил промыслового свидетельства. Был замешан в холерном бунте, сидел в тюремном замке. Но надо же кормить семью! У Абду-Кадыра семеро детей! И я пошел хлопотать. Добился ему разрешения и не взял ни рубля. Пусть теперь хоть гостей моих накормит!

Осоловелые, они отправились гулять дальше. Капитана везде знали, здоровались и демонстрировали уважение. Лыкову показалось, что вполне искреннее… Скобеев привел гостей в джумную мечеть Ходжи Ахрара в старейшей махалля Гюльбазар. Разрушенная землетрясением, она была восстановлена на деньги нынешнего государя. И стала с тех пор называться Царской. Мечеть была самым большим сооружением в Ташкенте и вмещала до пяти тысяч человек! Осмотрели они и медрессе Кукельдаш, с крыши которой раньше сбрасывали неверных жен. Зашивали в мешок, поднимали наверх и бросали с десятисаженной верхотуры. Медрессе была тогда трехэтажной и являлась самым высоким строением в Ташкенте. Последний раз это изуверство случилось уже при Черняеве. И он в наказание приказал разобрать два верхних этажа…

Больше всего Алексею понравилось в Хост-Имаме. Это необычное место находилось на севере, почти на краю города. Было приятно оказаться там, выбравшись из лабиринта глиняных улочек. Большая лужайка в окружении старых огромных карагачей. Журчащий арык. И относительное малолюдье. Мавзолей Абу-Бакара Каффаля, мечеть Тилля Шейха и медрессе Барак-хана чем-то даже напомнили изумительные самаркандские святыни, хотя и были много скромнее. Абу-Бакар-ибн-Исмаил-Каффаль-Шашский, со слов капитана, был насадитель ислама в Ташкенте. А его мавзолей – древнейшее здание во всем городе. Удивительнее всего то, что по четвергам здесь читает Коран один из прямых потомков святого! Рядом с могилой Абу-Бакара обнаружилось еще шесть надгробий одиннадцатого века. Особняком стояла мечеть Намазгох – «Место молитвы». Она используется один раз в год, в праздник летнего жертвоприношения, и молятся в ней только приезжие, оставившие свой дом – купцы, паломники, сарбазы.

Отдохнув в тихом уютном Хост-Имаме, негоцианты простились со Скобеевым. Тому пора было на службу, а им уже хотелось обратно в номера. Пока ехали, стемнело. Это позволило дяде Разаку доставить седоков прямо до места. Купцы сбросились по рублю, и сарт уехал счастливым. С его племянником туристы простились еще на мосту через Анхор, где пролегала граница между туземным и русским городом. Шалтай-Батыр со своими невинными детскими хитростями глянулся Лыкову. И он спросил:

– А что за имя у тебя такое странное? Ведь батыр означает «воин». А какой из тебя воин?

Парень захлопал длинными девичьими ресницами:

– Ай! Это в честь деда. Он был знаменитый палван!

– Борец?

– Да, по-вашему борец. Ай, сильный и смелый был! Всех побеждал. Сорок лет никто в Ташкенте не мог его побороть. Каждый кураш[37] он выигрывал. Из других городов приезжали – тоже не побороли! Вот! Меня и назвали. Некоторые, конечно, смеются… Зато я умный!

Лыков улыбнулся и отпустил парня.

Перекусив в буфете холодной бараниной, лесопромышленники улеглись спать. Завтра пятница. Сарты гуляют, а русские работают. Все присутственные места открыты. Предстоит важный разговор с подъесаулом Кокоткиным. Надо подготовиться.

Утром приятели разделились. Титус пошел в дирекцию строящейся железной дороги Ташкент – Самарканд. Вдруг там заинтересуются ветлужским лесом? И они обойдутся без интендантов. А Лыков направился беседовать с подъесаулом. Для солидности он вдел в пройму сюртука георгиевскую ленту. Туркестаном управляют военные, а всякий военный человек неравнодушен к такому отличию.

Начало было хорошее. Алексей подошел к окружному интендантскому управлению на Владимирском проспекте, и часовой сразу сделал на караул по-ефрейторски. Уважают! Через пять минут лесопромышленник уже сидел в кабинете знаменитого подъесаула. Гость и хозяин внимательно рассмотрели друг друга, и Кокоткин ехидно ухмыльнулся:

– «Георгием» решили поразить? Думаете, я вам входной билет подешевле сделаю? Ха-ха! Как бы не так!

Лыков сразу понял, что разговора не получится. Сидящий перед ним субъект хоть и носит погоны, но офицером в настоящем смысле этого слова не является. И живет согласно давнего интендантского девиза: «Не зевай!».

Объяснение не заняло и пяти минут. Подъесаул держал себя нагло, как человек, которого не объехать. Он прямо заявил:

– Хотите поставлять сюда лес – платите! Тариф такой. Тысяча рублей и обед в «России» – это аванс. Как говорят здесь – селяу. Только чтобы я удостоил вас своим вниманием. Не понравитесь – тысяча все равно остается у меня. Насчет обеда: я люблю телятину под соусом из петушиных гребешков. Имейте в виду… Если вы мне за ужином понравитесь, тогда начнем оговаривать детали. А нет, так езжайте домой. У вас тут никто ничего без моего разрешения не купит!

Алексею очень хотелось окоротить распоясавшегося мздоимца. Но он сдержался. Дело важное, и ссориться со здешними заправилами не стоит. Он, Лыков, теперь частное лицо. И преследует личный корыстный интерес. Чиновник особых поручений Департамента полиции мог поставить на место многих и, случалось, ставил. А сейчас надо терпеть.

Ему вспомнилась февральская поездка на Кавказ. Там тоже мало леса, и тоже все решают военные. И в правлении Дагестанской области сидят такие же взяточники, как и тут. Но действовали они тоньше. Интендант предложил Лыкову официально представить свою цену на строительный лес. Тот написал: четыре с полтиной за кубическую сажень. Вечером в шашлычной к Алексею подсел субъект в партикулярном платье и предложил сделку. Лыков продает материал ему. За четыре рубля. Тогда возьмут много, и конечный потребитель – та же армия. Но полтинничком надо пожертвовать… А если нет, то и поставки не будет.

Раздосадованный лесопромышленник послал его подальше. Хотел морду набить, но сдержался. А утром от того же интенданта услышал отказ. Потому что у другого поставщика такой же лес стоит четыре рубля тридцать копеек.

Лыков понял, что его обвели вокруг пальца. И надо было убавить спеси и пожертвовать полтинником. Но хотя бы интенданты соблюдали внешние приличия: конкурс, цена, посредник… Этот же парнишка говорил через губу и никого не боялся. Называл все своими именами, а тысячу требовал за одно лишь потраченное время. Действительно, Туркестан – страна чудес! То, что невозможно даже на Кавказе, здесь в обычае.

Дагестанскую проблему Лыков тогда решил. Он явился на прием к начальнику области и выложил письмо из штаба Кавказского округа. Не от генерала, от полковника, но с большим влиянием. И контракт в итоге подписали, хоть и выцыганили три тысячи сверху. Алексей отдал, поскольку это было по-божески… Там тоже люди, пусть подлатаются. Собственно, бывший сыщик потому и поехал сюда – надеялся снова обойтись малой кровью. Вышло на Кавказе, выйдет и здесь. Что-то надо отдать, не без этого… Пора идти к Хорошхину. Штабист подскажет, как договориться с интендантской шайкой.

Но все равно было досадно. Будто дерьма наелся! Отставной сыщик холодно простился с собеседником, обещав подумать. Хотя про себя уже все решил… И отправился в штаб округа. Путь его лежал через Константиновский сквер. Высокие карагачи, мастерски обстриженные в форме шара, очень украшали площадь. На месте прежней могилы Кауфмана теперь стоял нелепый памятник. На основании из снарядов установили три орудия дулами кверху, а на перекрестье стволов положили самый большой снаряд, дополненный крестом. И воткнули рядом два георгиевских знамени. Полотнища выцвели, ядра раскатились, но это никого не беспокоило…

Начальник штаба Туркестанского военного округа генерал-майор Хорошхин принял посетителя сразу. Здесь лента в петлице произвела нужное впечатление. Генерал прочел рекомендательное письмо за подписью Таубе и спросил:

– Чем я могу быть вам полезен?

Лыков коротко рассказал о своем деле и о недавней беседе с Кокоткиным. В сдержанных выражениях, но откровенно. И завершил рассказ просьбой помочь обойтись без подъесаула. Хорошхин вздохнул.

– Виктор Рейнгольдович характеризует вас как порядочного человека. Хорошо зная полковника Таубе, не сомневаюсь, что так и есть. Но помочь вам не могу, увы. Я сам здесь меньше года. И мои дела – штабные и отчасти строевые. Интендантская часть никак мне не подчиняется.

– А поговорить с генерал-лейтенантом Ларионовым, чтобы он принял меня, вы можете?

– Могу. Но он не примет.

– Почему же, Михаил Павлович?

– Здесь, Алексей Николаевич, заведены такие порядки. Люди зарабатывают огромные деньги. И они не станут делать исключений ни для меня, ни для вас.

– Ясно. А если мне пойти на прием к генерал-губернатору?

– Бесполезный ход. Вревский отошлет вас к Ларионову, а тот опять к Кокоткину. Еще и цену задерут за строптивость!

– И других способов решить вопрос нет?

Генерал скривился, как от зубной боли.

– Есть еще один. Вы можете встретиться с мисс Грин. Слыхали о такой? Если сумеете с ней договориться, то Вревский спустит в интендантское управление нужную директиву. Тогда, конечно, они возьмут под козырек.

– А… тарифы мисс Грин вы случайно не знаете? Извините мою бестактность, но я чужой здесь, мне даже не у кого спросить!

Начальник штаба неожиданно смутился. И даже заново пробежал глазами письмо Таубе. Словно хотел убедиться, точно ли Лыков порядочный человек… Потом спросил:

– Алексей Николаевич, вы женаты?

– Да. А что?

Тут до него дошел скрытый смысл вопроса, и он воскликнул:

– Не может быть!

– Увы, это Туркестан, – ответил Хорошхин словами капитана Скобеева. – Мисс Грин возьмется помочь вам, только если вы ей понравитесь. Как мужчина. Деньги при этом она тоже примет, иначе никак. Тарифы чуть меньше, чем у Кокоткина, а результат тот же.

Обескураженный Лыков вернулся в номера. Теперь у него было чувство, что он наелся дерьма дважды, и на первое, и на второе. В комнате уже сидел Титус. Он, как и Алексей, пришел ни с чем. Железнодорожные инженеры – самые вороватые на Руси. Но не в Ташкенте! Визитеру разъяснили, что без согласия подъесаула Кокоткина у него не купят и веников в баню. А о шпалах на сотни тысяч рублей даже смешно говорить…

Друзья приуныли. Алексей попытался упросить своего друга заняться англичанкой.

– Ты мужчина видный, упитанный, не то что я. Сходи, а? Не съест же тебя эта баба!

Но Яан ловко уклонился от такой чести:

– Не мой вопрос! Кому идти на самопожертвование, как не хозяину дела? Будущее детей, то да се… За такое и штаны снять не жалко! А приказчик за ради чего жертвует?

Так ничего и не решив, приятели снова расстались. Титус ушел обедать с интендантом из штаба корпуса. Вдруг тот выдаст военную тайну про какие-нибудь обходные маневры? А Лыков остался думать. Началось полуденное пекло, и он разделся и прилег, чтобы лучше думалось. Алексей стал уже дремать, как вдруг за стеной раздался странный звук. Не то крик, не то всхлип… Встревоженный Лыков, как был, в подштанниках, вышел в коридор. И вовремя. Из двери номера хлопкового торговца появился человек. По виду туземец, а по выражению лица – головорез. В руках он держал знакомый портфель.

– А ну стой! – рявкнул Лыков и попробовал схватить незнакомца. Но не успел. Следом из номера выскочил белобрысый русак и преградил ему путь.

Белобрысый был среднего роста, но атлетического сложения. Шея – как у быка! В плечах он не уступал Лыкову и выглядел очень уверенным. Бывший сыщик вцепился ему в ворот. Белобрысый усмехнулся:

– Дядя! Я два батмана подымаю! Куды ты лезешь, дурак?

Пока лесопромышленник думал, что такое эти батманы, крепыш легко разжал его неслабые пальцы и дернул плечом. Лыков не успел закрыться, и сильная оплеуха сбила его с ног. Бац! Он с трудом встал на колени, потом поднялся, держась за стену. В глазах расходились цветные круги. Давно Алексей так не получал!

Кое-как бывший сыщик выбрался на крыльцо. Прямо перед его носом сорвалась с места пролетка. Бегать по городу в исподнем Лыкову не хотелось. А биться одному с тремя, в числе которых явный богатырь, тем более. Да и не успевал он уже. Единственное, что Алексей смог сделать, – оторвать с задней стенки пролетки жестяной номер. Злодеи умчались, а лесопромышленник остался стоять – без штанов, но с номером в руках.

Стоял он, конечно, недолго. Нужно было срочно выяснить, что там с Христославниковым. Жив ли он вообще? Охая и держась за голову, Лыков явился в комнату соседа. Степан Антонович лежал поперек кровати с перерезанным горлом…

Что делать? Алексей послал перепуганного коридорного за полицией. Пока тот бегал, он обыскал номер, но не нашел ничего стоящего. Как быть с оторванной жестянкой? Это улика. Если действовать быстро, можно выйти на убийц. Но кто станет слушать торговца лесом? До вечера будут снимать с него показания, переспрашивать и бездарно упустят время. Был бы Иван Осипович, он бы сразу сообразил. Но Скобеев сидит у себя в туземной части и появится к шапочному разбору.

Тут в коридоре застучали сапоги, и в номер ворвался… капитан Скобеев.

– Ох ты, Господи Христе сыне Божие…

Полицмейстер снял фуражку и перекрестился на тело доверенного.

– Кто ж его так? И портфель исчез? Алексей Николаевич, что у вас с лицом?

В комнату полезли еще люди в погонах и начали, как заведенные, креститься. Лыков отвел Ивана Осиповича к окну и показал ему номер:

– Вот. Я успел оторвать, покуда они уезжали.

– Ну-ка, ну-ка… Стало быть, вы их видели?

– Видел и пытался остановить. За что и получил добрую плюху. Но это счастье, что вы здесь! Надо торопиться. Узнаем в полиции адрес извозчика и нагрянем. А эти пусть пока бумажки оформляют.

– Ага! – Глаза капитана сверкнули знакомым огнем. – Вильгельм Оттович!

Подошел молодой офицер в кафтане с петлицами пристава.

– Это господин Лыков. Я его забираю. У него есть важные сведения, требующие проверки.

– Конечно, Иван Осипович! Все равно дело вам поручат.

– Вы тут все закончите: врач, обыск, протокол… Вечером я вас найду и заберу бумаги. Не прощаюсь!

– Как вы здесь оказались? – спросил Алексей, усаживаясь в пролетку полицмейстера. – Я, имея такую улику, мечтал об этом. И готовился к долгому объяснению с незнакомыми людьми…

– Повезло, – ответил Скобеев. – Зашел по делам к Аленицыну, а тут сигнал: убийство! Да где – в номерах «Восток»! Я сразу понял, что кого-то из вас. Ехал и думал: кого? Лишь бы не лесных, прости Господи мне этот грех… Степана Антоновича тоже жаль!

– Конечно, жаль, – согласился Лыков. – Но теперь надо отыскать убийц. Ведь в портфеле было сорок тысяч!

– Сорок тысяч! – ахнул капитан.

– Именно. И делать надо все пулей. Если извозчик не заметил, что я оторвал ему номер, тогда шансы есть. Скорее всего, он сообщник. В Петербурге мы называем таких «черными» извозчиками. По горячим следам раскрываются девять из десяти преступлений!

– Это я уж понял, Алексей Николаевич! Вот у меня о том годе был случай…

Но рассказать о случае капитан не успел – они приехали в канцелярию полицмейстера русской части. Быстро выяснилось, что Скобеев распоряжается здесь, как у себя дома. И команды его выполняют бегом. Очевидно, что по тяжким преступлениям капитан отвечал за весь Ташкент.

Личность извозчика установили в пять минут. Захар Талдыкин проживал на Выставочной улице, о которой капитан сказал, что она лихая и народ там опасный. Поэтому Иван Осипович усадил в «линейку» трех городовых – больше под рукой не оказалось – и велел им следовать за своей пролеткой. Два экипажа помчались на юго-восток.

Алексей немного волновался. Два года уже, как он не проводил задержаний. Вдруг разучился? Недавнюю схватку возле курганчи он за настоящее дело не считал. Капитан тоже был серьезен.

– У вас, Алексей Николаевич, и «георгий» имеется! – сказал он, покосившись на ленту. – А молчали…

– Это солдатский, – стал оправдываться бывший сыщик.

– Какая разница! «Георгий» есть «георгий». У нас во всем Первом батальоне таких лишь два.

– Скажите лучше, что такое батман? – переменил разговор Лыков.

– Батман? Туземная мера веса, примерно одиннадцать пудов. А что?

– Да парень, что угостил меня кулаком, сказал, что поднимает два батмана.

– Ого! Тогда я знаю, кто он. Среднего роста, белобрысый? Беглый дезертир Абнизов, известный силач. Других таких нет. Черт! А нас всего пятеро! Мы с ним не справимся!

– Ну, Иван Осипович, это предоставьте мне, – хмуро заявил Лыков. – Я его должник. Вы уж не вмешивайтесь, ладно?

– Да вы не поняли! Абнизов мне две засады раскидал! Теперь все городовые его боятся. Что вы один с ним сделаете?

– Ничего особенного. В муку изотру… мелкого помола.

Скобеев помялся и сказал:

– Вы слов на ветер не бросаете, я уж понял. Но с вашей ли комплекцией тягаться? В случае чего стреляйте в ногу, или хоть в голову, черт бы с ним, негодяем!

Он запнулся, вспомнив, какие бицепсы высовывались у Лыкова из-под простыни, когда они полуголые ехали железной дорогой. И протянул с надеждой:

– Хотя…

Тут они подъехали к домику с синими воротами. Капитан махнул городовым рукой: тихо! Скобеев вынул «смит-вессон», Лыков – свой «веблей». В калитку они вошли бесшумно, а у двери случилась заминка. Иван Осипович, как тогда, под Джизаком, намеревался войти первым. Пока он воинственно топорщил усы, лесопромышленник положил ему сзади руку на плечо.

– Пустите-ка меня вперед.

– Вот еще! Я на службе и офицер. Как это я пущу на пули штатского?

– Но у меня опыта в таких делах больше!

– Но вы в отставке!

Ситуация делалась комичной. Два храбрых человека спорили между собой, кому первым поставить жизнь на кон. А внутри вооруженные люди уже готовились к бою.

– А у вас двое детей! – вспомнил Лыков.

– У вас трое, сами говорили, – парировал полицмейстер.

– Ну… а вас не били по голове, как меня! Обидно, съевши лизуна, не дать сдачи![38]

Пока Иван Осипович думал, что ответить на это, Алексей прошмыгнул мимо. Ну, берегись! Ударом ноги он выбил дверь и ворвался в комнату.

Там оказалось трое, и все были ему знакомы. Извозчик в синей чуйке сразу бросился на колени и поднял руки. Белокурый крепыш оскалил зубы и выставил вперед кулаки. А сарт с лицом душегуба выхватил кинжал и кинулся на Лыкова.

Человек с кинжалом очень опасен, и Алексей, не раздумывая, выстрелил ему в правое плечо. Пуля посадила туземца на задницу.

– На! – Лыков ударом сапога в голову надолго вывел головореза из игры. Потом убрал револьвер за спину, стал напротив крепыша и спросил: – Это кто тут по два батмана подымает?

– Ну я, – с вызовом ответил противник. – Сколько вас там? А берегись!

– Дай-кось я тебя поучу, дурака.

– Тридцать лет живу, никто меня не учил, – заявил Абнизов.

– Теперь пора.

Лесопромышленник схватил дезертира за ворот. Тот ухмыльнулся и положил свои ручищи сверху. Два силача сцепились, засопели – и через минуту разжали хват. Оба были озадачены. Потом решили пригнуть друг другу шеи, и опять ничего не вышло. Соперники были равны по силе, никто не мог взять верх. Скобеев с городовыми хотели вмешаться, но медлили – им самим уже стало интересно.

– Тебе, дуболому, ляжку прострелить? – тяжело дыша, спросил Алексей и полез за спину.

– Эх, барин, так-то нечестно будет! – укоризненно ответил дезертир. – Давай хоть на кулачки.

– Я тебе, шильник, сейчас дам на кулачки! – крикнул Скобеев и шагнул вперед. Но Алексей остановил его:

– Учить так учить! Начинай.

Абнизов прицелился и пустил кулак. Лыков увернулся и угостил по корпусу. Ему показалось, что удар пришелся в кирпичную стену! Но белобрысый отскочил, потирая ребра.

– Однако…

Хук сбил ему дыхание. На Алексея между тем накатила холодная ярость.

– Не учили еще, говоришь? – вполголоса, раззадоривая сам себя, сказал он. – Что чужое брать нехорошо… Что людей убивать нельзя… Не учили? Ну так я сейчас дам урок!

Лыков налетел на врага вне себя от злости. Страх внутри уже прошел, как всегда бывало на задержаниях. Опасения, что он отвык и не справится, тоже улетучились. Остались чувство превосходства и желание наказать злодея. Они накрыли бывшего сыщика горячей волной. Дела дезертира стали плохи, он это почувствовал и побледнел. Но было уже поздно.

Лыков не церемонился. На соперника обрушился целый град ударов, очень сильных. И таких быстрых, что, пока тот защищался от одного, прилетали сразу два следующих. Никакого боя не получилось. Абнизов охал, раскачиваясь из стороны в сторону, а потом упал… Лыков поднял его, будто ветошь, и грозно спросил:

– Кто убил Христославникова?

– Не я… Он, Еганберды!

– Этот, что ли? Который с кинжалом бросился?

– Ага.

– А ты чем занимался, когда резали?

– Стремил[39] я… Не убивал, честное слово! Еще вот с вашей милостью сцепился. А резал Еганберды. Ему человека убить, что плюнуть…

Лыков разжал пальцы, и сразу городовые начали вязать дезертира. Делали они это с опаской, но тот не противился, только часто дышал отбитыми боками…

– Ну, Алексей Николаевич, вы даете! – воскликнул Скобеев. – Ну, удивительный вы человек! Абнизов, когда бежал из дисциплинарной роты, выворотил из окна решетку. Его тут все боятся! А вы ему наклали в загривок.

Раненого сарта перебинтовали и отправили в околоток при тюрьме. Извозчика и дезертира, связанных, усадили на стулья и приступили к обыску. Сразу нашли портфель доверенного и сорок три тысячи в нем. Убийство было раскрыто. Иван Осипович собрался на доклад к начальнику города и просил Лыкова поехать с ним – чтобы представить героя. Но тот отмахнулся:

– Какие доклады! Искать надо, искать. Мало ли что тут есть интересного?

Он осмотрелся, подошел к зеркалу в деревянной раме и снял его. К задней стенке зеркала был прилеплен пакет из прозрачной клеенки, какую используют для компрессов. Лыков развернул пакет и высыпал на ладонь золотые запонки и перстень.

– Смотрите, это шевальерка с родовым гербом.

– Как вы это делаете? – снова растерялся полицмейстер. Но взял перстень, внимательно рассмотрел его и воскликнул:

– Перстень штабс-ротмистра Тринитатского! Вот так дела…

– Кто этот Тринитатский?

– Топограф штаба округа. Помните, я сказал, что с начала года убили трех русских? Он был вторым.

Скобеев сел на стул, снял фуражку и начал в сильном волнении ворошить себе волосы.

– Вот, значит, как… Они же убили и штабс-ротмистра? Вероятно, весьма вероятно. То-то обрадуется Нестеровский. Ай да Алексей Николаевич! Как хорошо, что вы приехали к нам! По горячим следам, не зная города, не зная особенностей здешней преступности…

А Лыков между тем уже ходил по углам, пробуя сапогом половицы. В одном месте он нагнулся, колупнул пальцем. Подозвал городового и приказал:

– Оторви доску!

Городовой немедленно вынул шашку и поддел край половицы. Под ней оказался второй и последний тайник. В нем обнаружили револьвер с патронами, стопку золотых пятерок в зеленой упаковке и несколько записок с той же арабской вязью.

– Из какого банка золото? – спросил бывший сыщик.

– Банкирский дом Людмилы Степановны Карали и К°, – прочитал на бумажке городовой.

Скобеев приобщил находки к портфелю и сказал Лыкову:

– Карали! Карали – подставное лицо. А все дела в банке ведет ее муж Глинка-Янчевский. Первоклассный жулик! Взял подряд на строительство арыка в русский город, извел кучу денег, а вместо арыка сделал бесполезную канаву. Да еще удлинил ее на полверсты сверх проекта, чтобы поливать собственные сады! До сих пор город не может отсудить у пана потраченные деньги. Но как у убийц оказалось банковское золото? Разве они еще кого зарезали…

– Иван Осипович, Абнизова вы опознали сразу, по моему описанию. А этот… Еганберды на кого-нибудь походит по приметам?

– Походит, только не по приметам, а по делам. Есть один головорез, и он якобы убил в туземном городе несколько человек. Согласно агентурным данным.

– Что значит по агентурным данным? Так убил или нет?

– Трупов не было. А доноситель говорит, что людей резали. Выходит, тела куда-то спрятали. Приметами злодея мы не располагаем. Чует мое сердце – он это, Еганберды! Больше некому!

– Совсем нет никаких примет? Свидетели боятся говорить?

Скобеев посмотрел на лесопромышленника искоса и пояснил:

– Он не оставил живых свидетелей.

Лыкова передернуло.

– Вот сволочь! Ну ничего. Вечером надо будет допросить дезертира. Я этот тип людей знаю: получил взбучку и станет как шелковый. Все расскажет!

Обыск закончился. Полицмейстер еще раз позвал Лыкова к начальнику города, но тот отказался. Зачем? Надо шпалы продавать. Титус, поди, уже вернулся, а он здесь все убийц ловит…

Скобеев повез лесопромышленника в номера. По пути Алексей спросил:

– А где наши пленные из Джизака?

– В тюремном замке, где же еще!

– Надеюсь, они сидят по разным камерам? Юлчи вообще надо посадить в одиночку и следить за его перепиской.

Иван Осипович смутился:

– Там большая скученность… Одиночных камер вовсе нету. И… признаться, я об этом не подумал.

– Плохо. Надо отсадить плешивого, пока не поздно. Да, Еганберды тоже следует поместить отдельно.

– Он ранен! Его положат в госпитальный околоток при тюрьме.

– Чтобы он оттуда сбежал? Иван Осипович! Я нарочно пустил ему заряд под ключицу. Это легкое ранение, и перевязали его тут же, кровопотери особой не было. Пусть сидит под усиленным караулом!

– Куда ж его? – растерялся капитан. – Тюремный замок переполнен. В полицейских частях есть камеры для временного содержания арестованных, но и они всегда заняты!

– Суньте этого негодяя к военным, на батальонную гауптвахту, – посоветовал Алексей.

– Это я могу! Мне не откажут.

– И Юлчи-кусу туда же.

– Вы полагаете, между ними может быть связь? – быстро спросил Скобеев.

– Оснований для этого пока нет. Но дознание иногда выворачивает в такую сторону… В квартире извозчика ведь тоже обнаружены письма на арабском языке.

– И что?

– Не Захар же Талдыкин их читал! И не Абнизов. Это Еганберды, сукин сын; его переписка. Или того, кто стоит за ним.

– Того, кто стоит за ним? – все более заинтересовывался Скобеев. Но Алексей охладил его пыл:

– Ах, Иван Осипович… Я пока просто рассуждаю вслух. Но и письма Юлчи, и эти, нынешние, надо срочно перевести. Возможно, там есть для вас подсказки.

Скобеев высадил лесопромышленника возле номеров «Восток» и уехал, озадаченный. А Лыков с удивлением обнаружил, как у него резко улучшилось настроение. Словно живой воды выпил! Он был доволен собой. Показал урючникам, как надо убийства раскрывать! Разогретые мускулы играли, голова стала ясной. Сам шайтан не брат отставному надворному советнику! Э-хе-хе… Истосковался ты, Алексей Николаич, по сыщицкому делу… Поймал пару халамидников, и жизнь заиграла красками. Да, это не шпалы пристраивать.

С такой смесью грусти и довольства на душе Алексей вошел в комнату. Титус действительно уже был там. Он сразу накинулся на друга с расспросами. Пришлось все рассказать. И про первую схватку в коридоре, после которой у него до сих пор ныла губа. И о своей уловке с номером, которая помогла найти гайменников. И о том, что произошло в хибарке извозчика.

Титус выслушал, и первое, что он высказал, было сожаление:

– Эх! Жалко Степана Антоновича! Хоть и не без недостатков был, а все равно свой. Привык я к нему.

– Да. Чуток до круглой даты не дожил. Куда теперь булавку с жемчужиной девать? Яш, возьми ее себе, а? Будешь по Варнавину ходить, форсить. Память останется об Степане Антоновиче.

– А возьму, – кивнул управляющий. – Деньги уж дадены, не пропадать же им. Надо теперь телеграмму в Московское торгово-промышленное товарищество отправлять. Пусть распорядятся суммой. А хоронить придется здесь: по такой жаре не повезешь. Эх! Уехал человек в дальний край, там и сгинул! Ладно хоть бобыль, никто его не оплачет.

Христославников жил холостяком, семьи и родни не имел. Оставил в Москве пару любовниц, ну так то не семья. Теперь похороны сведутся к тому, что тело хлопкового торговца закопают. Больше возни будет с тем, как отослать в Москву сорок три тысячи, чем с самим погребением…

Посокрушавшись немного, Титус переключился на начальника. Он заявил с издевкой:

– Молодец, Алексей Николаевич! Дал тут всем прикурить! На кинжал вместо полиции бросился. Умно, умно…

– Да они бы застрелили Еганберды до смерти!

– И черт бы с ним, со скотиной.

– Зато сейчас можно ниточку тянуть. Сообщников взять. Город почистить.

– А кто будет шпалами заниматься? Баратынский?

«Баратынский» было прозвище самого Титуса, когда он делал работу за других.

Алексей понурился, но приятель хлопнул его по плечу:

– Ладно, Леш. Это я так… от зависти, наверное. Вижу, как у тебя глаза светятся.

– А и то! Будто помолодел. Знаешь, Яша, скучаю я. Не хочу быть лесопромышленником. Что делать, а? Посоветуй, ты умный. Может, поговоришь с Варварой? Осторожно, издалека.

– Сам поговори. Думаешь, она этого не видит?

– Видит, да? – обрадовался Лыков.

– Все два года, что ты в отставке, не было у тебя такого лица, как сейчас.

– Ну, первый год само собой. Из больницы в пансионат, из пансионата в санаторию…

– Первый – да, – согласился Яан. – Но давно уже с Варварой Александровной все в порядке. Дай ей Бог здоровья!

– Вот и закинь удочку, а, Яш?

– Закинь… А если это ее… того? По новой?

Лыков осекся и больше на эту тему не говорил.

Жару приятели, как всегда, пересидели в номере. Титус рассказал о своей встрече с корпусным интендантом. Тот готов был взять за любую цену сапожный товар. Даже нечерненый. И сейчас, в середине июня, изъявил желание приобрести набрюшники и десять тысяч пар просаленных портянок![40] Но не шпалы. Все было ясно. Вариантов действия имелось три. Оставалось выбирать. Первый: кормить подъесаула Кокоткина петушиными гребешками, пока тот не обожрется и не купит у них лес. Второй: познакомиться с мисс Грин и соблазнить ее. Да еще так, чтобы англичанке понравилось! Третий вариант самый простой: явиться завтра к Скобееву и попросить его не продавать их тарантас. Плюсом выклянчить бумагу о «содействии», чтобы лесопромышленники добрались до Самарканда без мытарств. Сегодняшние заслуги Алексея вроде бы давали ему право на такую просьбу.

Под вечер Лыков угрюмо пробурчал:

– Делать нам тут, похоже, нечего. Только расходы понесли. Но кормить эту сволочь… Согласен?

– Да.

– Что нам еще осталось посмотреть в Ташкенте? Второй раз я сюда уже никогда не приеду.

– А вот есть какой-то Мын-Урюк. То ли крепость старинная, то ли городище… Говорят, там интересно.

– И где этот Урюк?

– За хлебным рынком, примерно в тех местах, где ты нынче дрался.

– Давай завтра скатаемся, посмотрим. Еще чего?

– Прочее мы уже видели. Ташкент не Самарканд!

– Ну и ладно! Я сейчас пойду к Ивану Осиповичу. Чего кота тянуть? Домой хочу!

Но тут в дверь постучали, и на пороге появился капитан Скобеев собственной персоной. Лицо у него было странное: с такой миной человек обычно просит об одолжении…

– Добрый вечер, господа! Алексей Николаевич, я, собственно, за вами. Правитель канцелярии генерал-губернатора действительный статский советник Нестеровский хочет с вами познакомиться. Прямо сейчас.

Отставной сыщик не задал ни одного вопроса, а молча надел сюртук и пошел к пролетке.

Канцелярия располагалась за углом, на пересечении Романовской и Воронцовского проспекта. Уже через несколько минут Лыков заходил в большой кабинет, обставленный дорогой мебелью из ореховых наплывов. Красиво, подумал он; вот бы мне такую в квартиру…

Навстречу гостю поднялся мужчина лет пятидесяти, седобородый и неулыбчивый. На летнем кителе – Аннинская звезда, на шее – Владимирский крест. И университетский знак, что большая редкость для окраин… Все трое уселись за круглый стол возле окна. Иван Осипович совершенно по-домашнему закинул ногу на ногу. Чувствовалось, что он здесь свой человек.

Нестеровский назвался и некоторое время пристально разглядывал Лыкова. Потом вдруг спросил о неожиданном:

– Удалось ли вам, Алексей Николаевич, пристроить свой лес?

– Нет, Константин Александрович.

– Что же вы решили? Содержать Кокоткина, склонять на грех мисс Грин или ехать домой?

– Последнее. Хочу попросить Ивана Осиповича о бумаге насчет «содействия». А что? Не надо уезжать?

– Не надо.

Нестеровский пялился в упор своими холодными умными глазами, довольно бесцеремонно. Лыкову это было неприятно, но он хотел разобраться, что тут за разговор. От правителя канцелярии исходила привычная ненапускная властность. Чувствовалось, что он привык «решать вопросы», причем единолично.

– А что изменится?

– Я помогу вам получить подряд. Очень хороший подряд на пять лет вперед.

– А Кокоткин?

– Будет стоять по стойке смирно и есть вас глазами.

– Вы предлагаете мне содействие не просто так?

– Разумеется. У нас в Туркестане просто так ничего не делается.

– Что требуется от меня?

– Найти убийц трех русских, погибших в крае с начала года. А с вашим соседом уже четырех…

– Ого! А почему я?

– Наш лучший сыщик капитан Скобеев сказал мне, что – как уж там дословно? – в подметки вам не годится. Что вы человек выдающихся способностей и непременно откроете убийц. Собственно, Алексей Николаевич, вы уже вовсю занимаетесь этим дознанием!

– Именно! – вскричал полицмейстер. – По двум из трех смертей вами сделаны важные открытия! И аресты тоже. Полагаю, злодеи уже у нас в руках. Благодаря вам во многом.

– Случай в Голодной степи – да; у вас есть и убийца, и подстрекатель, – поправил капитана Лыков. – И Христославникова точно зарезал Еганберды. А вот причастность последнего к смерти штабс-ротмистра Тринитатского еще нужно доказать. Одного перстня тут мало.

Действительный статский советник кивнул:

– Все так. Вот вы и докажите! Но есть и еще одна смерть, торговца Батышкова. Там дознание зашло в тупик. А с вашим опытом… Я ведь запросил Департамент полиции, прежде чем сделал вам свое предложение. Там дали очень высокую аттестацию.

Нестеровский взял бланк с гербом и зачитал:

– «Самый опытный в Департаменте специалист уголовного сыска, ученик самого Благово… Департамент до сих пор жалеет об отставке господина Лыкова и всегда с радостью примет его обратно на службу». И так далее… Я не знаю, кто такой Благово, но слова примечательные! Так что, Алексей Николаевич? По рукам? Предлагаю честную сделку, где стороны помогают друг другу.

– Константин Александрович, а если я не справлюсь? Ведь такой риск всегда существует в дознании. Край мне незнаком, специфика… Весь этот гузар-мазар! Да и времени уже сколько прошло…

– Специфику оставьте Ивану Осиповичу. Он будет вашей правой рукой в этом расследовании. Взаимодействие с чинами администрации, нужные справки – это все на нем. Ваше дело – анализ, нахождение скрытых нитей. Высказанная вами давеча на ходу догадка, что между Юлчи и Еганберды может быть связь, блестяще подтвердилась! Письма на арабском, найденные в двух разных местах, сочинил один человек!

– Вот как?

– Да. Именно это, а не умение владеть револьвером или кулаками убедило меня привлечь вас к сотрудничеству.

– Пусть так, но мой вопрос остается. Что если я не справлюсь? Контракт на поставку леса подпишут по итогам дознания?

Нестеровский нахмурился.

– Понимаю, что риск такого исхода есть. Но насколько он велик? У вас случались раньше неудачи?

– Нет, но исключительно из-за молодости. Пока не успел… Павел Афанасьевич Благово, мой учитель и человек несравненно больших, нежели у меня, способностей, один раз дал осечку.

– Не нашел преступника?

– Нашел. Но не смог доказать для суда. Тот так и помер у себя в кровати, хотя должен был идти на каторгу.

– Понимаю.

Правитель канцелярии поднял голосовую трубку телефонного аппарата и сказал в нее:

– Окружного интенданта.

Подождал немного и продолжил:

– Здравствуйте еще раз, генерал. Кокоткин, надеюсь, не ушел? Ждет? Ну, пусть ждет. Скоро к нему явится Алексей Николаевич Лыков. Да, мы уже заканчиваем… Контракт готов? Нет? Он должен быть подписан не-мед-лен-но! Я же объяснил! Да, предоплата, неустойка, все как полагается. На пять лет. Подписали? Тогда можете идти домой. Всего хорошего, ваше превосходительство.

Нестеровский положил трубку и сказал Лыкову:

– Вас ждут. А насчет результата дознания… Беру этот риск на себя. Убежден, что у вас все получится!

– Хорошо, Константин Александрович. По рукам! Буду стараться.

То, что Алексей увидел, произвело на него сильное впечатление. Нестеровский отпустил домой всесильного генерал-лейтенанта Ларионова, окружного интенданта. Как учитель школьника с урока… Заставив перед тем, против желания, подписать контракт. А риск неудачи сыщика взял на себя. С таким человеком можно иметь дело.

– Как все будет выглядеть технически? Ведь я должен буду задавать вопросы, требовать действий!

Правитель канцелярии протянул собеседнику лист бумаги. Там было написано следующее:

«Предъявитель сего надворный советник Лыков Алексей Николаевич является чиновником особых поручений канцелярии по управлению краем. Всем должностным лицам Туркестана надлежит исполнять его требования неукоснительно.

Генерал-губернатор, генерал-лейтенант барон Вревский».

Алексей был поражен:

– Я же частое лицо! И не состою на коронной службе!

Нестеровский только усмехнулся.

– Устраивать вас на службу будет слишком долго. А вольнонаемным писцом в управление полиции туземной части Ташкента вы бы не пошли.

– Для пользы дела пошел бы.

– Для пользы дела вы должны выступать как лицо, близкое к начальнику края, – возразил действительный статский советник.

– Но Константин Александрович! Это же служебный подлог! Тот же Кокоткин крикнет городовых, и меня отведут на съезжую! С такой бумагой…

– С такой бумагой, Алексей Николаевич, вы сами кого хотите отведете на съезжую, – возразил Лыкову полицмейстер. А Нестеровский добавил:

– Здесь Туркестан. Да, я совершил подлог – для пользы дела. Это мой проступок, а не ваш. И не такие вещи творятся в крае… Тут хоть с благими целями! У нас есть особая категория людей – сверхштатные чины для усиления личного состава Главного управления генерал-губернаторства. Лезет туда всякая шваль, за отличиями и большими прогонами. Ну, появится один порядочный человек… Это хорошо или плохо?

– Я понял. Последний вопрос, Константин Александрович. Зачем я вам все-таки понадобился?

– То есть?

– Ну, убили нескольких русских. Мало ли их резали? Что-то не то. Договаривайте до конца.

Нестеровский обратился к Скобееву:

– Ты прав, он особенный. Все понимает!

Потом перевел взгляд на Алексея.

– Вчера из Петербурга выехал к нам с ревизией член Совета военного министра инженер-генерал Тринитатский.

– Родственник убитого штабс-ротмистра?

– Отец.

– Тогда понятно!

– Боюсь, что не до конца, – вздохнул правитель канцелярии. – Если мы к его приезду не распутаем дело, погоны кое у кого полетят… Ведь Тринитатский-старший – инженер, а не кавалерист! Умный, опытный. И очень зол на нас, что не уберегли сына. Такого накопает! Поэтому убийство штабс-ротмистра должно быть раскрыто крайне убедительно! С деталями, показаниями преступников, с доказательствами. Лучше всего обнаружить целый заговор. Восстание, очередной газават, страшную резню, которую нам удалось предотвратить. Тогда мы молодцы и на своем месте.

В лице Лыкова что-то переменилось, и правитель канцелярии поспешил добавить:

– Но можно и попроще! Если будет обычное убийство, без заговора – тоже годится. Главное, чтобы доказательно.

– Понял. Сколько у нас времени?

– Генерал Тринитатский прибудет в Ташкент через десять дней.

– Время есть. Мне помимо содействия Ивана Осиповича понадобится помощь моего управляющего, господина Титуса. Он опытный сыщик и будет полезен.

– Берите хоть десять Титусов! Официального жалования я ни вам, ни ему платить не могу, сами понимаете. А вот из секретных фондов – пожалуйста. Пятьсот рублей в месяц вам, и сто пятьдесят Титусу. Годится?

Лыков не удивился столь простому подходу к секретным фондам. В Департаменте полиции он видел и не такое…

– Нам обоим ничего не надо. Так будет лучше в случае проверки. А платой за наши усилия станет контракт.

Нестеровский поднялся, протянул руку.

– Желаю успеха! Помните: вы всегда можете обратиться ко мне через Ивана Осиповича.

Лыков и Скобеев вышли вместе. Алексей сказал:

– Я сейчас к интендантам, оттуда в номера, беру Якова Францевича – и к вам. Где вас искать?

– На Джаркучинской, в управлении туземной частью.

– Письма с арабского перевели?

– Частично.

– Завтра к утру надо, чтобы расшифровали все!

– Сделаем. Сейчас арабисты в штабе округа этим занимаются. Переводы сразу отсылают мне, курьерами.

– Значит, и военные подключились? – обрадовался Лыков.

– Надо будет – всех на уши поставим! Нестеровский очень серьезный человек. И подлинный управитель Туркестана. Видели, как он Ларионова? То-то… Ну, жду вас у себя!

И полицмейстер уехал. А Лыков пошел пить пиво. Ему очень нравилось, что наглец Кокоткин сидит сейчас в пустом управлении и ждет его. Селяу захотел? Получи!

Не спеша угостившись, лесопромышленник явился на Владимирский проспект. В большом здании действительно оказалось безлюдно – все уже закончили присутственный день. Подъесаул скучал в приемной. Увидев гостя, он вскочил с неподдельной радостью.

– Алексей Николаевич! Рад снова видеть вас! Вот, извольте, ваши бумаги. Если что-то не так, только скажите. Мигом исправим!

Лыков пролистал контракт и крякнул. Цена-то какая! И мечтать было нельзя… Пять лет! Зимой поставки приостанавливаются. Предоплата. Пени за задержку платежей! Он молча подписал оба экземпляра, свой сунул в карман. Ссориться с Кокоткиным не входило в планы Алексея. Жалует царь, да не жалует псарь… Поэтому он протянул подъесаулу руку:

– Благодарю вас! Надеюсь, мы будем работать далее без… недоразумений?

– Не извольте беспокоиться, Алексей Николаевич, – очень серьезно ответил тот. – Все пойдет, как часы.

Лесопромышленник вернулся в номера. В буфете Титус с постным лицом цедил теплый лимонад. Лыков кивнул ему, тот отставил стакан и прошел в комнату.

– Ну? Будет «содействие»?

– Мы никуда не едем.

– Почему?

Лыков вручил ему контракт, показал подпись Ларионова и печать. Управляющий быстро пробежал глазами бумаги и сказал взволнованно:

– Чудеса как в сказке! А цена! Нам помог Нестеровский?

– Да.

– Но почему? Иван Осипович упросил?

– Нет. Мы заключили с правителем канцелярии сделку. Он нам – контракт на поставку леса, а мы ему – убийц. Так что ты теперь снова сыщик.

И он рассказал обстоятельства секретного картеля. Титус, к радости Лыкова, одобрил его решение.

– А что? За такие деньги он и не то мог потребовать! А тут лишь убивцев отыскать. Делов то! Все лучше, чем лезть мисс Грин под турнюр!

Уже в сумерках приятели ввалились в кабинет капитана Скобеева. Тот первым делом угостил их чаем. Потом усадил перед собой, как школяров, а сам подошел к плану Ташкента в масштабе 100 саженей в дюйме, что висел на стене.

– Итак, господа, сначала о том, что такое этот город. И какая в нем криминальная обстановка. Чтобы вам легче было войти в дела…

Город Ташкент стоит в центре плодородной равнины, орошаемой водами реки Чирчик. Канал Анхор делит его на две части: русскую и туземную.

Русский город раскинулся просторно. Его улицы, широкие и прямые, обязательно обсажены деревьями. Сначала это были ивы, но затем из-за пуха их заменили другими породами. И сейчас город украшают карагачи, белые акации, китайские ясени, шелковицы и пирамидальные тополя. По обеим сторонам улицы текут арыки. Напротив каждого дома свой отвод для поливки сада. И в каждом саду собственный хауз. В нем, укрытые от посторонних глаз, хозяева в жару купаются.

Самая старая часть русского Ташкента находится между каналом Анхор и арыком Чаули. После присоединения местности к России всем желающим продавали здесь земельные наделы. Они были небольшими – 156 квадратных саженей. На участке помещался маленький домик с маленьким садом. Восемь таких владений образовывали квартал. Первые кварталы появились под защитой русской крепости. Их фланкировали казармы стрелковых батальонов. Славный Первый батальон встал на Урде, где раньше была кокандская крепость, и прикрыл город с севера. К югу, на Стрелковой улице, расположились Второй, Третий и Четвертый батальоны, саперы и артиллерия.

Почти все дома в русском городе одноэтажные, крыты железом, а дувалы сделаны из глины. Деревянных заборов нет ни одного. Частные здания сложены преимущественно из сырцового кирпича. Учреждения, храмы, торговые фирмы и дома богачей – из обожженного. Местный кирпич имеет красивый желто-серый, «туркестанский» цвет и не нуждается в штукатурке.

Улицы немощеные, и лишь главные из них шоссированы гравием. Тем же гравием, а кое-где клинкерным кирпичом выложены тротуары. Летом всюду лежит слой пыли толщиной в вершок. Зима в Ташкенте бывает всего один месяц в году, в декабре. Поэтому долгой осенью и слякотной весной улицы покрыты непролазной грязью. Грязь Ташкента печально знаменита: лошади вязнут в ней по колено, а люди теряют калоши… Но и летом не слава Богу! Обыватели для борьбы с жарой должны дважды в день поливать улицу перед своим домом из арыков. Жара от этого не уменьшается, а вот грязь делается повсеместной.

Сеть жилых кварталов рассечена прямыми проспектами. Все главные учреждения по управлению краем и Сыр-Дарьинской областью находятся здесь. Главной горизонтальной осью является Соборная улица. От Белого дома она ведет к Константиновскому скверу. На улице стоят сразу два собора: Спасо-Преображенский, где могила Кауфмана, и Иосифо-Георгиевский. На плацу перед Белым домом проходят военные парады.

Главная вертикаль этой части города – улица Романовского. Она начинается в южных пригородах и упирается на севере в Кашгарскую улицу. Канцелярия генерал-губернатора, областное правление, дворец великого князя Николая Константиновича – все находятся здесь. В одноэтажной застройке выделяется своими двумя этажами Контрольная палата.

Параллельно Романовской идет главная торговая улица Ташкента – Ирджарская. На ней привлекает внимание магазин Зингера, занимающий целый квартал. Далее бросается в глаза магазин Захо, лучший в городе. Два этажа, красивые балконы… А жилые комнаты хозяина-грека, говорят, поражают убранством.

Несколько богатых сартов проникли сюда, в гущу русской застройки. Им принадлежат лучшие бани и магазины, доходные дома и гостиницы. Но сами они предпочитают по-прежнему жить среди соплеменников.

Торговым центром Ташкента является Воскресенский базар. До 1883 года он заслуженно назывался Пьяным. Здесь собралось тогда пятнадцать кабаков! Содержали их отставные солдаты и их жены, но встречались среди кабатчиков чины и повыше. Так, супруга полковника Жемчужникова Елизавета Христиановна одна управлялась с тремя заведениями. Чернь, опустившиеся сарты и солдаты из самых дрянных дневали и ночевали в этих местах. Драки и убийства утомили в конце концов начальство, и Пьяный базар был благоустроен. Сейчас его открывают два полукруглых каменных корпуса, с крытой галереей перед ними. В корпусах расположены лучшие лавки и магазины. Но позади них – прежние торговые ряды, с их теснотой и антисанитарией. Здесь же местное жулье продает украденные и перешитые вещи.

В русском Ташкенте есть и другие базары: хлебный, лесной, курятный и скотский. Все они еще грязнее и хуже Воскресенского.

Довольно быстро город занял отведенные для него первоначально земли, и ему стало тесно. Образовалась новая часть, Зачаулинская; она раскинулась от арыка Чаули до реки Салар. Здесь уже продавались под жилье участки площадью до трех тысяч квадратных саженей. Квартальную застройку сменила радиальная. Центром ее стал Константиновский сквер, от которого, как лучи, расходились новые проспекты: Саларский, Куйлюкский, Лагерный, Садовый и Шипкинский. Тут-то и режет глаз длинный забор, которым обнесены владения бывшего ветеринара Гороховцева. Чуть не три улицы украл! Земля за оградой до сих пор является предметом судебной тяжбы.

Вертикальная ось новой части – длиннющий Московский проспект. Между ним и Куйлюкским проспектом разбили Городской сад. Он быстро стал любимым местом отдыха ташкентцев. Роскошно отделанные ворота сада украшают кованые фонари удивительно тонкой работы. Внутри – памятник «Знаменщик» работы все того же Микешина, посвященный русскому солдату – покорителю Азии. Есть барак летнего театра, клумбы, тенистые аллеи и даже помещение для сушки овощей огнем… На западном фасе сада недавно выстроили мужскую и женскую гимназии, каждая из трех двухэтажных корпусов.

Южнее Городского сада, на месте бывшего здания Биржи заложили еще один сквер, Александровский. Местность вокруг ранее занимал так называемый Выставочный пустырь. Там в восьмидесятых годах устроили Азиатскую выставку, но неудачно. Она не прижилась и была упразднена. Пустырь быстро заселили какие-то балаганы и незаконные хибары, в которых ютился темный элемент. Когда их потеснил сквер, серьезные преступники удалились за военный госпиталь, к Салару. А бездомные и халамидники до сих пор прячутся по ночам в сквере, пугая легкомысленных гуляк. Вместо хибар теперь кабаки и чайханы с проститутками.

Возле Александровского сквера выстроили ремесленное училище и городскую больницу. Но все русские обыватели упорно ходят в Ташкентский военный госпиталь. Он второго класса, имеет 415 кроватей и предназначен для лечения военных. Однако городская больничка мала, и власти официально разрешили госпиталю пользовать всех желающих.

В той же Зачаулинской части сложился еще один неблагополучный угол – вокруг Прачечного переулка. Здесь собраны все легальные публичные дома Ташкента – целая индустрия разгула. Торговые бани и пивные составляют вершину этой «промышленности». Но в каждой квартире веселого угла вам предложат ночью бутылку водки за полтора рубля и проститутку-секретку за полтинник. Где-то тут, среди других притонов, находится и «мельница» – тайный воровской игорный дом. В нем под охраной борцов-палванов ташкентские воры проматывают свою ночную добычу.

Постепенно сложилась и третья часть русского города – окраинная. На юге она аккуратна и безопасна. Еще бы! Тут летние дачи генерал-губернатора и правителя его канцелярии. Еще лагерь Пятого казачьего Оренбургского полка, с караулами и обходами. А вот на севере и востоке поселилась чернь. Пришлое сбродное туземное население самовольно заняло эти места и создало много проблем полиции. Беда в том, что на окраине нет никакого учета. Стотысячный туземный Ташкент лишь кажется не поддающимся контролю. В каждой махалля есть так называемые амины – благонадежные сведущие люди, опора любой власти. Они выбирают илик-баши, пятидесятника, старосту квартала. Перед полицмейстером илик-баши всегда в ответе за чужаков и неблагонадежных одномахаллинцев. А на русских берегах Салара столько народу, и кто их там считал? Артиллерийская роща, Карасуйская скотобойня, завод Никифорова, кладбище и свалочное место тоже хороши. По словам Скобеева, там лучше не появляться даже днем.

Темное население окраин каждый год прирастает. Тут прячутся мардикоры, пришедшие на сезонные хлопковые работы. В перерывах между окучиванием хлопка они шарят по квартирам. Но в последнее время к ним присоединился русский преступный элемент. Сколотилось несколько шаек из беглых уголовников, решивших податься на юг. Такого раньше не было – русских преступников поставляли лишь военные дезертиры. В переполненном войсками Туркестане их всегда хватало. Дезертиры собирались в отряды и грабили на трактах вокруг города, особенно на Оренбургском. Ловили их те же воинские команды. И вот вдруг откуда-то появились профессиональные гайменники, даже из столиц. Кроме того, по словам капитана Скобеева, где-то здесь прячется еще одна невиданная ранее банда. Она, кажется, пришла с юга. И состоит из убийц-барантачей. Наверно, решили поискать в богатом городе добычи…

Отбиваться от всей этой нечисти призваны 89 городовых: 17 старших и 72 младших. Они в свою очередь делятся еще на конных (20 человек) и пеших (69). Это по штату. Но младших городовых всегда некомплект. Содержание у них незначительное, от 240 до 260 рублей в год, включая сюда жалованье, квартирные и обмундировочные деньги. Семейному человеку прожить на эти гроши положительно невозможно. Поэтому несколько вакансий сознательно не замещают, чтобы поделить их жалованье между остальными. У старшего городового выходит в год 404 рубля 15 копеек, а с надбавкой даже больше! Правда, как заметил Иван Осипович, его туземцы караулят покой за меньшее содержание.

Пожарного обоза в Ташкенте нет и никогда не было. Город наполовину глиняный, горит неохотно…

Отдельная проблема – водоснабжение. Арыки тут есть повсюду. Туземцы и бедные русские пьют воду прямо из них. Раньше русский Ташкент снабжался из арыков, которые проходили до этого через туземную часть, насыщаясь нечистотами. Сейчас воду берут из других ответвлений Боз-су. Эта главная водная артерия выходит из Чирчика в 31 версте выше Ташкента. Но все равно вода грязная. Туземцы нередко справляют в арыки и малую, и большую нужду… Поэтому русские, кто побогаче, покупают воду из Головачевских ключей, что в четырех верстах от города: 100 ведер стоят 80 копеек. Ее доставляют водовозы в деревянных бочках и часто при этом жульничают – под видом родниковой продают арычную воду. Также в русском Ташкенте имеются колодцы: 10 общественных и 70 частных.

Кое-как налажено уличное освещение. Его обеспечивают 506 десятилинейных фонарей-коптилок. Еще 14 фонарей поставлено у подъездов начальствующих лиц. На окраинах, разумеется, темно.

Хуже всего в городе обстоит дело с культурной жизнью. На летней сцене иногда ставит пьесы любительская труппа. Для зимних показов имеется помещение в здании Общественного собрания на Гостеприимной улице. Однако оно редко когда востребовано. Само Собрание славится преимущественно жуткой картежной игрой. Причем отличаются сарты и туземные евреи, а после продажи хлопка к ним присоединяются армяне. У русских таких денег нет.

В Военном собрании на пересечении Московского и Воронцовского проспектов – очень хорошая библиотека. Среди офицеров попадаются весьма образованные и культурные люди. Преимущественно это служащие по Генеральному штабу и отчетному отделению штаба округа[41]. Но штатских туда пускают лишь по рекомендации, а на время летних сборов собрание вообще закрывается.

На Воронцовском проспекте с 1883 года находится музей. Вход в него бесплатный, а с двух до трех часов пополудни пояснения посетителям дает хранитель музея. Особенно интересны отделы археологический и этнографический, а также коллекции минералов и древних монет. Тут же за стеной помещается Публичная библиотека, которую чуть не уничтожил литератор-кавалерист Крестовский.

Что еще осталось? Два собора мы упомянули. В Зачаулинской части только что заложили храм Сергия Радонежского. Но религиозная жизнь выражена слабо. Возможно, оттого, что кафедра епископа Туркестанского и Ташкентского находится в Верном. Так в свое время захотел всесильный Кауфман, не любивший попов. А до Верного 784 версты! Епископ приезжает раз в пять лет и быстро удаляется обратно. Слишком много среди здешних влиятельных генералов лиц лютеранского исповедания. А мечетей в русском городе, между прочим, шестнадцать…

Торгово-промышленная сфера тоже не на высоте. Мануфактурная торговля полностью в руках туземных евреев: Борухова, Юсуфа Давыдова и Юшши Рубинова. Сейчас их начали поджимать татары Яушев и Бакиров. У Яушева на Ирджарской улице большой галантерейный магазин.

Даже на Воскресенском базаре русских торговцев почти нет, всем заправляют сарты и татары.

Более-менее теплятся два водочных завода. Эти принадлежат православным. Один – купцу Иванову, патриарху здешнего предпринимательства, второй – Первухиным. Причем Иванов поставил свой завод в туземной части!

Из четырех пивоваренных заводов постоянно работают лишь два. Есть несколько маслобоен, из их отходов на заводе Каменских даже варят мыло. Имеются кожевенный завод Тезикова, кирпичный завод (а в туземном Ташкенте их 43!), завод искусственного льда того же Иванова, завод искусственных минеральных вод Тейха. Последний процветает: по всему городу стоят киоски с его лимонадами высокого качества.

Насчет выпить и закусить. В русском городе 11 постоялых дворов и меблированных комнат, 5 гостиниц с буфетами, 10 столовых с продажей пива, 191 чайхана, 53 ренсковых погреба с продажей питий на вынос, 24 трактира, 8 питейных домов, 43 пивных и 5 буфетов.

Есть еще 2 фотографических ателье, 2 часовых мастера и 11 торговых бань.

– Итак, господа, каков наш первый шаг? – спросил Скобеев, завершив свою лекцию.

– Допрос Абнизова, – тут же ответил Титус.

Полицмейстер довольно улыбнулся:

– Так я и знал! Он в соседней комнате. Позвать?

– Зовите.

Вошел белобрысый крепыш. Выглядел он неважно: на лице ссадины, вид подавленный.

– Садись, – кивнул на табурет Лыков. – Как тебя по метрике?

– Иван Макаров Абнизов.

– И где такие богатыри родятся?

– Да вы, ваше благородие…

Алексей остановил его жестом и поднял вверх указательный палец.

– Виноват, ваше высокоблагородие! Вы этих местов не знаете.

– А все-таки?

– На Кундале-реке.

– В Варнавинском уезде которая?

– Точно! Нешто слыхали?

– Не только слыхал, а у меня лесная дача в тех местах!

– Это где же?

– На том берегу Ветлуги, у впадения в нее Лапшанги.

– Нефедьевка, штоль?

– Она.

– Вот и земляка встретил… – растерянно сообщил арестант двум другим господам.

Но Лыков мгновенно сменил тон. Он нахмурился, сделал суровое лицо и процедил сквозь зубы:

– На кой черт нужен мне земляк-убийца? Неужто ты, Абнизов, такая сволочь? Туземцы русского человека режут, а ты на стреме стоишь. Тьфу!

– Так жизнь моя сложилась, ваше высокоблагородие… Знаю свой грех. Кисмет! Судьба. Разрешите, значитца, покаяться.

– Каяться перед батюшкой будешь, а я сыщик. Давай все по порядку: как стал дезертиром, как убежал, где шлялся, чем занимался. Подробно.

– Ага. Значитца, так. Призвали меня в Костроме, в восемьдесят девятом году. И попал я сюда, в Первый Туркестанский резервный батальон. Ну и… ружья мы с товарищами украли.

Лыков недоуменно покосился на капитана. Тот кивнул:

– Увы, Алексей Николаевич, это старая болезнь туркестанских войск. Солдаты крадут собственное оружие.

– Но зачем, Иван Осипович?

– Чтобы продать его на Кавказ. Есть целый промысел: горцы платят за винтовку двести рублей! И по рублю за каждый патрон. Приходится теперь делать так: сквозь скобы всех винтовок, что стоят в пирамиде, продевается цепь и запирается на замок. Ключ – у дежурного по роте.

– Вот я ту цепь и порвал, – пробормотал дезертир. – Хватило же ума…

– Да уж! – покачал головой Лыков. – Поди, начальство недолго думало, кто это у них такой сильный.

– Дурак был, – сокрушенно согласился Абнизов. – Попал под суд, приговорили мне шесть лет дисциплинарных рот. А я, пока сидел, таких ужасов об них наслушался… У меня, знамо, сила. Никто никогда меня не бил! Кроме вот как вчерась попало от вашего высокоблагородия… А в дисциплинарке, сколь бы ни было у тебя силы, все одно сломают. Или станешь им сапоги лизать, или забьют в гроб. И решил я, значитца, туда не идти.

– Сбежал?

– Выломал из окна решетку и убёг.

– Как же тебя не поймали?

– Я сразу далеко побёг. В Локай.

– В Локай? – аж подскочил на месте полицмейстер. – В какой? В Первый или во Второй?

– Во Второй.

– А здесь как снова оказался?

– Мы пришли сюда вроде как на заработки. К зиме обратно вернемся… кто не попался.

– Сколько вас тут?

– Двенадцать человек.

Полицмейстер был ошарашен.

– Вот те раз! Стало быть, у меня в городе взаправду сидит шайка из Второго Локая?

– Ага.

– Не врал, значит, мой агент! А я сомневался…

– Иван Осипович! – взмолились бывшие лесопромышленники. – Объясните, что у вас за Локаи такие? Да их еще и не один!

– Э-хе-хе… Локай – это горное общество в Восточной Бухаре. Проживает оно между реками Вахш и Кафирниган. Состоит из нескольких родов, главный называется исан-ходжа. Туземцы эти храбры и воинственны. Бухарский эмир дважды назначал им своих беков, и оба были убиты еще по пути в Локай. После этого эмир назначал бека только из самих локайцев, с их согласия. И те творили, что хотели. Проще говоря, никакой внешней власти над локайцами никогда не было.

– А русская власть?

– Ни один наш солдат не ступал на их землю.

– Как же это возможно? – удивился Алексей. – Ташкент тридцать лет, как русский. И еще находятся места, неподвластные нам?

Настала очередь Скобееву удивляться:

– Да ведь таких мест полно! Взять хоть тот же Кавказ! Разве там их нет?

– Одно имеется.

– Только одно? – не поверил капитан.

– Да. Общество богосцев. Они живут за хребтом, перевалы через который проходимы лишь в июле. Единственный месяц в году! И то, когда начальство приказало, я туда пробрался.

– Понятно. Здесь не так. Наши войска никогда не совались в Восточный Туркестан. Он весь покрыт труднодоступными горами. Армия стоит только на границе. Поэтому Локай как жил без русского царя, так и живет.

– Хм. А почему их оказалось два?

– Сейчас поясню. Тот Локай, о котором я сказал, был один. Узбеки рода исан-ходжа правили в нем столетиями. Там еще есть три рода: бадракли, карлюк и марка. Все они локайцы, и родоначальником своим считают чингисхановского полководца Локая. А прочих, значит, всех стригут и бреют. И остальные народности очень их боятся и всецело им подчиняются. Так было до семидесятых годов. Тогда в Кулябском вилайете образовался Второй Локай. И он хуже всех. Другого такого страшного места нет в целом Туркестане.

– Нашлись еще более воинственные племена, чем исан-ходжа?

– Точно так. За горами Сарсарьяк имеется долина. Совсем недоступная. И в ней стали собираться беглецы и изгои всех мастей. Нарушители законов эмира, барантачи, уголовные, попавшие под кровную месть туземцы, русские дезертиры… Получился большой самоуправляемый притон, республика негодяев. Туда боятся заходить даже локайцы, которые, напомню, не боятся никого. Люди во Втором Локае собрались такие, что с ними не связываются. Они воруют у соседей скот и женщин, а те терпят.

– Так это, Абнизов? – обратился Лыков к дезертиру.

– Ага.

– Но ты там ужился?

Тот пожал широкими, словно из стали выкованными плечами.

– Для таких, как я, там хорошо!

– Опять тебя никто не учил?

– Кто посмеет? Это же не дисциплинарная рота. Во Втором Локае каждый сам за себя. Кто сильнее, тот и главнее. Сначала там пытались двое наглецов… Я их прибил. Как прибил? До смерти. Тем и прописался…

– Чего же в Ташкент вернулся?

– Жрать-то хочется! Деньги, опять, нужны. Вот и снарядили мы сюда отряд. Другие в Самарканд подались, а иные в Коканд и Бухару. К зиме сговорились вернуться.

Лыков спросил, глядя прямо в глаза дезертиру:

– Значит, вас тут двенадцать человек?

– Теперь десять осталось. Ну, один из них не боец… Казначей шайки, Мулла-Азиз зовут.

– Мулла? – поразился Титус. – Церковнослужитель, и в головорезы подался?

– У мусульман нет церковнослужителей, – пояснил другу Алексей. – А мулла означает просто, что он грамотный.

– Кто там командует? – взялся за перо Скобеев.

– Курбаши[44] Асадула. Серьезный мужчина!

Иван Осипович стал записывать в толстый журнал. Лыков бесцеремонно отобрал его, пролистал и усмехнулся. Так и есть! Экая пропасть ошибок! Видимо, юнкерам грамматику преподавали плохо. Он вручил журнал Титусу:

– Веди.

А полицмейстеру сказал:

– Вы нас наняли, так уж и письменную часть поручите. Яков Францевич этих актов дознания составил – сто тыщ!

Скобеев охотно согласился, и допрос продолжился.

– Где вы прятались все это время?

– По разным местам. Я сначала отдельно обретался. Земляков сыскал. Тут-то меня дважды чуть не поймали, да я отмахнулся… Потом курбаши запретил. Сказал: будь с нами, так спокойнее. Ну… Последний месяц жили на постоялом дворе Наклёвкина, в конце Новой улицы.

– Что за двор такой? – насторожился Иван Осипович.

– Притон. А сам Наклёвкин никакой не купец, а беглый каторжник с Нерчинска.

– Ваши, конечно, оттуда уже ушли? – констатировал Титус.

– Надо полагать, – кивнул Абнизов. – Раз мы с Еганберды не вернулись, значитца, попались. Не будет же курбаши ждать, пока вы за ним туда придете.

– И куда они могли перепрятаться?

– Уж наверное выбрали такое место, какого я не сумею выдать!

– Что за человек Еганберды? – задал свой вопрос Иван Осипович.

Арестант опять пожал плечами:

– Паспорта его я не смотрел. Убивец! Самый жестокий из всех, кровь льет, что воду.

– Скольких вы прикончили в Ташкенте?

Абнизов задумался, стал про себя считать.

– Ежели с февраля… Человек шесть али семь.

– Врешь! – взвился полицмейстер. – Не могли мы столько покойников пропустить! Не было в городе семи убийств!

– Так мы их на улице не оставляли, – обиделся на «врешь» дезертир. – Асадулла умный! Велел мертвяков в старые склепы прятать, на брошенном кладбище Янги.

– Которое возле Биш-Агачских ворот?

– Ну.

– Показать склепы можешь?

– Два только, куда сам складывал.

– Сам же и убивал? – зло уточнил Скобеев.

– Ей-бо, ваше высокоблагородие! Русской крови на мне нету! Тех двух в Локае – убил, признаю. Отрепье бухарское, воры из воров. Хотели у меня хурду-мурду[45] отобрать! Думали, раз я один тут русский, значитца, можно. Никто за них не вступился… Этих-то я и за грех не считаю! А своих ни-ни! Святой истинный крест!

Дезертир осенил себя знамением, но никого из начальства это не впечатлило.

– Ладно, следствие проверит. Скажи, как вы узнали, что у Христославникова при себе большие деньги? – сменил тему Лыков.

– Это которого давеча? Так телеграфист сказал.

– Что за телеграфист?

– А с почтово-телеграфной конторы, что повозле базару. Он у курбаши на связи, как наводчик. Кои купцы депеши отсылают по торговым делам или денежные переводы получают, он об них доносит. Другие наши их выслеживают, где живут, а потом туда приходит Еганберды…

– Стало быть, вы убивали и русских купцов, и туземных?

– Всяких, ваше высокоблагородие.

– А как русские купцы оказались в туземной телеграфной конторе? – усомнился Алексей. Но Иван Осипович тут же разъяснил:

– Помните, я рассказывал? Вокруг Большого базара поместились представительства русских мануфактур. Вот для их удобства власти и поставили вблизи почту. Там всякие купцы ходят.

– Ладно, поехали дальше, – кивнул Лыков. – Выследили вы человека, зарезали. А как тело прятали? Как вынести, к примеру, труп из гостиницы «Восток»?

– Так не всегда в номерах резали, – пояснил Абнизов. – Старалися на улице подловить. Двоих, знаю, из караван-сарая выносили, в кошме. Кровища течет… Все только в стороны разбежались, и молчок!

– Вот сволочь! – рассердился Скобеев. – И нам не сообщили?

– Зачем им надо? – ухмыльнулся дезертир. – Чтобы потом Еганберды пришел и подрезал длинный язык?

– Как из русской гостиницы выносили? – повторил свой вопрос Алексей.

– Такое было единый раз.

– В каких номерах?

– Дай вспомнить, ваше высокоблагородие… – задумался арестант. – А в То… Топическом переулке они стоят!

– В Топографическом? – догадался капитан. – Номера Гинтылло?

– Вроде да… Хозяин поляк.

– И как же вы его обманули? Или тоже запугали?

– Не его, а коридорного, – уточнил Абнизов. – Явились мы туда к ночи, без стука. А дверь не заперта! Раззява, видать, водку лопал и нам облегчение сделал. Прокрались в комнату к купцу. И ворвались, значитца! Купчина был бородатый, пра, что апостол. Сидел на кровате и деньги считал. Еганберды его в секунду и нанизал. Тело я в окошко выкинул, и мы тем же путем вышли. Мертвяка в таратайку, и с концами. А утром я пришел, как ни в чем ни бывало. Говорю хозяину: жилец твой теперь у моей хозяйки квартирует. Познакомились они вчера в ресторане да и сговорились, он-де и переехал. А меня послал за вещами.

– А что Гинтылло?

– Пан меня спросил: чем я это докажу? Пусть, говорит, купец сам придет, а чужому-незнакомому я вещи не дам. Тут я паспорт купца вынул и ему предъявил.

– И что?

– Отдал.

– Ничего не заподозрил? – не поверил Скобеев.

– А кто его знает, может, и заподозрил, – ответил дезертир. – Но хурду-мурду отдал. И вам, видать, не сообщил; верно, ваше высокоблагородие?

– Давай вернемся к наводчику, – снова заговорил Лыков. – Как его фамилия?

– Не знаю.

– А приметы?

– И примет не знаю. С ним Еганберды знался, меня не допускал.

Титус оторвался от журнала и сказал:

– Там их всего два человека сидят на ключе. Быстро выясним. И потом, у меня есть идея…

– Правильная идея, – одобрил Алексей. – Она мне тоже на ум пришла.

Бывшие лесопромышленники обменялись понимающими взглядами, а Скобеев засуетился.

– Что вы задумали? Скажите и мне!

– Скажем, Иван Осипович, когда время придет, – успокоил капитана Лыков. – А пока едем дальше. Абнизов, а откуда у вас взялось кольцо штабс-ротмистра Тринитатского? Ты его убил или опять Еганберды?

– Этих делов я не знаю! – решительно отмежевался дезертир. – Ни ротмистра, ни кольца!

Полицмейстер протянул ему шевальерку:

– Вот оно. Лежало за зеркалом, у извозчика на квартире. Узнаешь?

Арестант покрутил вещицу в сильных пальцах и вернул капитану.

– Впервые вижу. Ей-бо! Вы лучше у кинжальщика спросите. Он ведь в шайке на особом положении! Если, напримерно, Асадулла – атаман, то Еганберды при нем вроде есаула. Какие-то дела там у них, секретные… Русскому разве скажут?

Это звучало правдоподобно. Допрос прекратили, Абнизова увели в арестантское помещение. Была уже ночь, все трое сыщиков устали. Есаула решили допросить завтра. Все же Лыков дал ему свинцового гостинца – пусть немного окрепнет.

– Так что у вас там была за идея? – вспомнил Скобеев, разливая кок-чай.

– Пока рано говорить, – уклончиво ответил отставной надворный советник. – Надо сначала Еганберды выпотрошить. Если он нам это позволит. Я встречал таких – волки, а не люди! Упрется, и ничем его не разговоришь.

– И как в таких случаях поступали в Департаменте полиции? – пытливо спросил капитан.

– В Департаменте никак не поступали. Там дела в основном политические, работа аккуратная. По моей уголовной епархии начальство предоставляло полную свободу действий. И никогда не интересовалось, как я получаю нужные сведения.

– И… как же вы их получали?

– В основном через агентуру.

– А еще как? Вот, скажем, негодяй знает важное, а говорить не хочет. Бывали такие случаи?

– Конечно, бывали. Тогда я шел в столичное градоначальство, к заведующему секретно-распорядительным отделением Оконору. И тот вызывал опытных людей. Через какое-то время, большее или меньшее, негодяй начинал говорить.

– Понятно…

– Нету другого способа, Иван Осипович. Он мне самому не нравится. Без особой нужды я к нему никогда не прибегал. Есть тут у вас в Ташкенте свои оконоры?

– Я, Алексей Николаевич, позвольте вам напомнить, офицер, а не заплечных дел мастер!

Лыков рассердился:

– Я тоже связанных пленных не лупцевал! Да, пользовался услугами палачей. Когда нужно было для пользы дела. Прибегал к жестоким мерам, спасая невиновных от виноватого. И стесняться этого не собираюсь! Такая у нас с вами служба. Повторяю вопрос: есть ли здесь нужные специалисты? Иногда, если вы не знали до сих пор, требуется хоть к черту за подмогой обратиться. Чтобы людей на улицах перестали убивать.

Напоминание, что в Ташкенте убивают, а «лучший сыщик Туркестана» не в курсе, отрезвило Скобеева. Он подумал и ответил уже спокойно:

– У меня таких специалистов нет. У Аленицына в русской части – тоже. А вот про дисциплинарную роту действительно много такого говорят. Унтера там прямо звери…

– Вот пусть звери на нас и поработают. Вы хоть представляете, сколько душ загубил этот Еганберды? Только звери и смогут от него чего-нибудь добиться. И скажу так: заслужил!

– Согласен, – примирительно заявил полицмейстер. – Что мы делаем завтра?

Титус широко зевнул, не успев прикрыть рот рукой, и виновато скривился.

– Утром мы с Яковом Францевичем опять у вас. Беседуем с кинжальщиком. К нему много вопросов! Если Еганберды есаул, то он знает много больше, чем дезертир Абнизов. Как зовут телеграфиста-наводчика? Кто убил штабс-ротмистра Тринитатского? Куда могла перепрятаться шайка? Кто автор писем на арабском языке? Это только главные. Но без ответов на них мы курбаши Асадуллу будем ловить долго. А значит, у вас в городе продолжат резать.

– Я понял. Если кинжальщик откажется говорить, я отсылаю его в дисциплинарную роту. Так?

– Так. И не забудьте приставить к нему караул понадежнее! Иначе убежит.

– У меня не убежит! С ним понятно. А мы? Что делаем мы?

– Едем в тюремный замок, беседовать с плешивым Юлчи. Письма, что нашли у него, надеюсь, уже перевели?

– Да, – спохватился Иван Осипович. – Я получил их перед самым вашим приходом.

– Читайте вслух. Там всего четыре коротких записки.

– Как вы все помните? – поразился полицмейстер. – Ну, давайте читать. А то… может, завтра? Мне-то домой попасть – только пять шагов сделать. А вам ехать через полгорода. Яков Францевич вон еле сидит…

– На пенсии отдохнем! – бодро произнес Титус, подавляя очередной зевок. – Читайте!

– Ну как скажете… – Скобеев надел очки. – Тут сначала длинное славословие Всевышнему. И всего одна фраза по существу: принять дервишей и обеспечить им проезд до Самарканда.

– Ага. Надо полагать, дервиши выехали из Ташкента и двигались на юг?

– Не иначе, – согласился Иван Осипович. – Или следовали через Ташкент проездом. Но что с того? В самом паломничестве дервишей ведь нет ничего противозаконного! Они вечно шляются по краю.

– И там, где их скапливается много, скоро вспыхивает восстание, – напомнил Алексей полицмейстеру его же слова.

Иван Осипович возразил:

– Да, мы не раз это замечали. Но не все они подстрекатели! Во всяком случае, это письмо не дает нам ничего интересного.

Интересное отыскалось в следующей записке. И обнаружил это капитан Скобеев. Неизвестный адресант извещал Юлчи-кусу, что передал ишану полученные от него семь халатов.

– Семь! – многозначительно повторил Иван Осипович.

– Ну и что? – не поняли сыщики.

– Объясню. Из всех суфийских орденов в Ташкенте более других представлены два: Кадири и Накшбандия. Я уже говорил об этом.

– Помним. Но при чем здесь семь халатов?

– При том, что у каждого ордена есть свое магическое число. То, которое выбрал основатель ордена. У Кадири, к примеру, такое число – одиннадцать. А у Накшбандия семь. И когда ученики что-то дарят ишану, то это кратно семи.

– Ага! – сообразил Лыков. – Духовный учитель плешивого Юлчи – от Накшбандии. Это позволит нам исключить из списка подозреваемых ишанов других орденов.

– Точно так.

– Замечательно, Иван Осипович! Вот и ваше знание края пригодилось. Круг поиска сразу сузился.

В третьем письме не оказалось ничего интересного, а вот четвертое открыло важный факт. Все тот же адресант сообщал джизакскому резиденту, что ему отправлено секретное послание. Которое с большими предосторожностями надо доставить на перевал Сухсурават, причем не позднее середины лета.

– Сухсурават? – переспросили Алексей с Яаном. – Где это? И в чем тут подвох?

Иван Осипович второй раз подряд почувствовал себя на коне.

– Другое название этого места – перевал Ионова!

– Ну и что?

– А то! Это единственный прямой путь из русских владений в Индию! Высота перевала – 23 000 футов![46] Его можно перейти лишь два месяца в году: в июне и июле. Однажды отряд Ионова, начальника наших войск на Памире, пришел туда в августе. Все они чуть не погибли… Зато, если уж перебрался на ту сторону, открывается очень удобный спуск в долины, к верховьям реки Инд. Англичане дрожат от мысли, что мы когда-нибудь воспользуемся этим перевалом!

– Так-так… – задумался Лыков. – Вот уже и англичане появились… А все началось с убийства никчемного мужика Филистера Тупасова. До чего еще доведет нас это дознание?

Но думать уже не получалось, хотелось спать. Друзья простились с капитаном Скобеевым и на его пролетке отправились в номера.

Утром следующего дня те же трое русских сидели и смотрели на Еганберды. А тот злобно щурился… Беседа не задалась сразу. Головорез молчал. Он не реагировал на угрозы и даже не глядел на кяфиров. Побившись десять минут, Иван Осипович сказал:

– Ну, черт с тобой! Пусть другие попробуют. Там иначе запоешь!

И приказал отвезти злодея в дисциплинарную роту. Но едва караул вывел его на улицу, как Еганберды сбежал. Свалил одного солдата, пнул второго и полетел в паутину кварталов. Сыщики выскочили на шум и увидели только удаляющуюся папаху головореза. Скобеев схватился за револьвер. Но тут же опустил его: вокруг толкались люди и стрелять в беглеца было опасно. Лыков не растерялся. Он подскочил к окну, ухватился за решетку и забрался на подоконник. Оказавшись выше прохожих, сыщик сразу, не раздумывая, выстрелил. Люди бросились врассыпную. Когда улица опустела, на ней лежал барантач, а из его головы хлестала кровь…

– Как вы смели стрелять! – крикнул снизу полицмейстер. – Я отстраняю вас от дела! Ведь могли же убить посторонних людей, черт бы вас драл!

Алексей спрыгнул, глянул недобро на капитана и ответил:

– Это вас надо отстранить! Если бы вы обеспечили кинжальщика надежным караулом, как я советовал, мне не пришлось бы лазать по окнам. Это первое. И пора бы уже понять: когда я стреляю, то попадаю. Туда, куда хочу попасть! Это второе.

Он был зол на очевидное легкомыслие туземной полиции. И полицмейстер хорош! Ведь чуть не упустили такого сверхопасного человека!

– Будет вам, – примирительно сказал Титус и пошел к разбойнику. Капитан и Лыков, сердито косясь друг на друга, двинулись следом.

Голова Еганберды оказалась прострелена навылет. Когда Титус перевернул туземца, тот успел обвести русских звериным взглядом. И умер. Алексей смачно харкнул и пошел обратно в управление.

Они расселись в кабинете и некоторое время молчали. Потом Скобеев спросил натужным голосом:

– Поехали в тюремный замок?

Лыков сидел, сжав кулаки, и глядел в стену. Злость никак не проходила… Титус тронул приятеля за рукав:

– Перестань. Дел полно!

– Да, – словно очнулся тот. – Поехали!

Пока добирались, атмосфера в компании наладилась. Никто ни перед кем не извинился, просто по умолчанию эпизод предали забвению.

Тюремный замок действительно оказался переполнен. Рассчитанный на двести человек, он вмещал пятьсот. Одиночных камер в нем, кроме карцера, не было вообще. Все сидели вперемешку: и подследственные, и каторжники в ожидании этапа, и неисправные должники, и краткосрочные арестанты. На глазах у караула сидельцы спокойно играли в секу[47] и курили нашу. Когда трое дознавателей приехали, их тут же огорошили. Барантача, что застрелил крестьянина Тупасова, нашли зарезанным. Прямо в камере, и никто не указал убийцу. Подозрение пало на Сафара-галмо[48], да тот вчера сбежал…

– А Юлчи? – спросил Скобеев.

– Этот в лазарете.

– С ним-то что?

– Отравился несвежей бараниной, – доложил смотритель замка, пожилой скучающий дядька.

– Один отравился или с компанией? – вцепился в него Лыков. Смотритель молча воззрился на капитана, словно спрашивая: это еще кто?

– Отвечайте господину Лыкову, – приказал тот. – Он чиновник особых поручений при генерал-губернаторе. И ведет это дело.

– Слушаюсь! – козырнул старик и повернулся к Лыкову: – Виноват, не знал ваших полномочий. Отравился Юлчи Кахар Ходжинов не один. Вся камера животами мучилась. Но ему досталось, видать, больше всех.

– Мы можем его сейчас допросить?

– Он отходит. А может, уже и отошел.

– Черт! – вскричал Скобеев. – Бегом в лазарет!

Старик смотритель бежать никуда не собирался, но направление показал. Когда дознаватели ворвались в палату, все было уже кончено. Тело Юлчи, накрытое простыней, как раз выносили в морг.

– Что с ним случилось, доктор? – требовательно спросил полицмейстер у лечащего врача.

– Пищевое отравление, – ответил тот как-то неуверенно.

– А почему умер только он? Остальные ведь все выжили?

– Ну… организм слабый… тоска по дому… Тут люди мрут, как мухи.

– Необходимо вскрытие на предмет отравления, – приказал Лыков.

– Вы еще кто такой, чтобы делать мне распоряжения? – обиделся эскулап.

Бывший лесопромышленник вынул бумагу и показал. Потом продолжил:

– Стрихнин или цианид с мышьяком вы бы заметили, так?

– Уж конечно!

– Значит, арестант отравлен каким-то растительным ядом. Необходим анализ тканей пищевода и желудка.

– Эх, господин чиновник особых поручений, – желчно усмехнулся доктор. – Во всем Туркестане не сыскать химикатов, которые требуются для такого анализа!

– Вы готовы объяснить это действительному статскому советнику Нестеровскому?

– Да хоть государю императору! Химическая лаборатория в Ташкенте раньше была. Но начальство решило, что она ни к чему. И закрыли лабораторию. К черту под хвост! Так что идите и жалуйтесь, сколько хотите… Я два рапорта подавал, а им все некогда. Может, хоть вас послушают?

Трое сыщиков вышли на улицу. Капитан полез за портсигаром, закурил. Вид у него был растерянный.

– Эх, Иван Осипович! Что вы скисли? Обычное дело! – подбодрил его Лыков. – Так любой розыск происходит. Держишь удачу за горло, вот-вот всех схватишь и начальству представишь, и вдруг – раз! И нету у тебя ничего. Все по новой.

– Но так вот сразу… И Еганберды мертвый, и Юлчи… Что нам теперь делать?

– Юлчи отравлен, в этом нет никаких сомнений. И барантача прикончили они же.

– Кто «они»?

– Пока не знаю. Они – это те, кого мы ищем. Убийцы. И в тюремном замке эти ребята делают, что хотят… Давайте выпьем чаю и посовещаемся.

Троица вернулась на Джаркучинскую. Лыков был спокоен и даже несколько ироничен.

– Ничего-ничего… Они еще не знают, с кем связались. Ясно, преступники режут концы. Возможно, что наше расследование им известно. Хотя это маловероятно, слишком быстро все произошло… Но на всякий случай повышаем степень секретности. Полную правду должны знать только мы трое. Даже Нестеровскому докладываем с купюрами! Мало ли что? Могут быть утечки. Согласны, Иван Осипович?

– Двух человек я им привез, и оба теперь мертвы! – воскликнул тот, ударяя по столу кулаком. – Разве это может быть случайностью? Конечно, заговор. Конечно, где-то есть изменник!

– Теперь отвечаю на ваш вопрос: что мы делаем дальше.

Капитан сразу обратился в слух.

– Мы подсунем шайке Асадуллы приманку. Это будет купец, приехавший в Ташкент впервые, никого здесь не знающий. И он получит в почтово-телеграфной конторе крупную сумму.

– А где ж мы возьмем такого купца? – опешил Скобеев.

– Его роль сыграет Яков Францевич.

– Тю! Его уж тут многие приметили! Город невелик, да к тому же лето, все разъехались. Нет, плохая затея…

– Вы просто не знаете, как господин Титус умеет перевоплощаться. Будет вам купец, какого еще никто не видел. Весьма натуральный!

И Лыков изложил собеседникам план. Согласно ему, завтра Титус уедет из Ташкента в Самарканд в казенном экипаже. Возможно, за ними следят, и нужно сбить противников с толку. В укромном пункте, который надо будет определить, Яков переодевается и гримируется. Его новая роль понятна: жирный карась, приманка. Недалекий, и новичок в городе. Если такой пропадет, никто его до зимы не хватится…

План требовал состыковки многих деталей. Например, где взять грим? Театра в Ташкенте нет. Есть только любительская труппа и при ней какой-нибудь гример-самоучка. Если парик с бородой у него скорее всего отыщется, то другие нужные вещи вряд ли. Краски, тени для лица, каучуковые шарики под щеки, хороший клей, накладные брови… Такое есть лишь в настоящих театрах. Поэтому грим должен быть простой и надежный. И образ, стало быть, тоже будет простой. Иного ничего не остается.

Далее. «Купец» должен ходить несколько дней в контору и спрашивать, нет ли на его имя телеграммы. И бубнить, что вот он приехал, а денег все нет, а он предупреждал… На третий-четвертый день должна явиться телеграмма, но не на его имя, а в адрес банковской конторы. С распоряжением: выдать доверенному такому-то двадцать тысяч рублей.

– А как же добиться такой телеграммы? – перебил в этом месте Алексея полицмейстер. – И главное, деньги где взять?

– Это я налажу. Есть у меня в Москве приятель, Степан Горсткин. Близкий к купеческому роду Морозовых человек. Я попрошу его телеграммой сделать такую аферу. После верну сумму.

– И он доверит вам двадцать тысяч? – усомнился Скобеев. – Под бумажку?

– Я попрошу сорок, тогда он пришлет двадцать, – усмехнулся Лыков. – Степан любит урезать аппетиты!

– Ну, если вы это сделаете… Но в голове не укладывается!

– Вы, Иван Осипович, столкнулись со столичными сыщиками. По крайней мере в моем лице. И с не самыми плохими. Это я уже про нас обоих. Так что арсенал у нас обширный. Еще вопрос. Экспресс Горсткину я не могу отбить с обычного телеграфа. Как видите, у наших противников там есть глаза и уши.

– Да-да. Как же быть?

– Послать ее по железнодорожному проводу. Сможете договориться?

– Конечно!

Еще когда они добирались в Ташкент, Лыков обратил внимание, что в одну сторону идут параллельно две телеграфные линии. На вопрос, зачем это, капитан объяснил: одна линия принадлежит МВД, а вторая – дирекции строящейся железной дороги.

– Дать экспресс надо прямо сейчас. И гримера отыскать. И экипаж для Якова Францевича, и пункт, где он переменит личность… Все это следует делать немедленно. Да так, чтобы об этом никто не знал!

– Деваться некуда, буду исполнять… – вздохнул капитан. – Надо еще вас, Алексей Николаевич, из гостиницы забрать. Яков Францевич фиктивно уедет. А когда приедет, поселится под другим именем и в другом месте. Так?

– Так.

– И чего вы один будете прозябать в этих дрянных номерах?

– Но хороших-то нет!

– Нет, – согласился полицмейстер. – Зато есть частные квартиры. Я молчал, но сейчас, когда мы вместе делаем одно дело… В переулке Двенадцать Тополей живет вдова моего боевого товарища поручика Перешивалова. Ольга Феоктистовна – умная и порядочная женщина… и не очень богатая. Жилец ей не повредит. А вам не повредят, полагаю, домашняя еда и уют, какого нет и быть не может в номерах. Домик у госпожи Перешиваловой пусть не новый, но там порядок и покой. И сюда вам вдвое ближе будет добираться. Согласны? Вы не пьяница и не ловелас. Ольгу Феоктистовну ничем не обидите, ведь так?

– Расскажите мне об этой семье, – попросил Лыков, чувствуя, что для собеседника эта тема важна.

– А и то! – охотно согласился Скобеев. – В стрелковом батальоне, чтобы вы знали, всех офицеров и чиновников насчитывается двадцать шесть человек. Одна семья! Владимир Калесантович пришел служить вместе со мной, хотя учились мы в разных местах. Я закончил Московское пехотное юнкерское училище, что в Лефортове. А Владимир – Первое Павловское военное, в Петербурге. Но вот сошлись в одном батальоне и подружились… Молодость! Вокруг чужие люди, служба серьезная. Молодежь, как и полагается, в загоне, все решают капитаны. Так и стали мы не разлей вода. Вместе штурмовали Геок-Тепе, в один год женились. Не было у меня лучше друга, как неожиданно все переменилось. Володька… Что сказать? Скажу как есть. Связь с дрянной женщиной толкнула его на проступок. Денежный, нечистоплотный. И быть бы суду с последующим за тем позором, но поручик Перешивалов не дожил до суда. Его убили.

– За что?

– Да все случилось таким образом, что я и сам не пойму. Может, он решил покончить с собой чужими руками?

– Иван Осипович, разъясните.

– В несчастный день, в бесталанный час… Володя тогда пошел в караул, в военный госпиталь. Все офицеры ходят в такие караулы, и я там был много раз, а тут! Когда осматриваешь отделение для душевнобольных, оружие с себя полагается снимать. Мало ли! А он не снял… И на него напал психический.

– И убил…

– Да, его же шашкой зарубил. А затем себе ухитрился горло перерезать. Я потом пробовал для интересу, как такое возможно, – у меня бы не получилось! А у этого – легко. Почему Володя забыл снять? Каждый раз об этом предупреждают. И как санитары его туда впустили, почему они шашку не увидели? Кисмет, говорят туземцы. Судьба. А скорее, его решение. Ведь это случилось двадцатого февраля. Двадцать первого у нас батальонный праздник. А на двадцать второе был назначен суд чести. Он кончился бы для Перешивалова плохо… Теперь Ольга одна, вот уж несколько лет. Деток им Бог не дал. Что за жизнь? Вы ее не обижайте, Алексей Николаевич! Ей и так несладко.

– Но удобно ли это будет? – спросил Лыков. – Одинокая молодая женщина, к ней вселился приезжий мужчина…

– Ну, в вашей порядочности я не сомневаюсь, присмотрелся. И не одна она там, трое их с прислугой. А для пользы нашего предприятия будет лучше. Дело в том, что переулок Двенадцать Тополей находится в середине старого русского Ташкента. Там сады, между садами калитки, их никогда не запирают. Люди живут дружно, соседей не опасаются. И если вдруг за вами станут следить, вы через те калитки сможете перебраться на другую улицу.

– Вот это хорошо! – одобрил Алексей. – Едем знакомиться!

Так он попал на частную квартиру.

Ольга Феоктистовна Перешивалова оказалась женщиной одного с Лыковым возраста. Она ему сразу понравилась. Даже, возможно, слишком, учитывая его оторванность от жены… Симпатичная, с добрыми глазами и тихими грациозными движениями, внимательная, но несколько отстраненная. И первое время настороженная. Хозяйка показала жильцу его комнату, очень удобную и по-домашнему уютную, с окнами, выходящими в сад. По сравнению с номерами «Восток» это был просто рай… Сыщик охотно согласился и послал извозчика с запиской за вещами. Деликатный вопрос оплаты Ольга Феоктистовна едва сумела обсудить. Смущаясь, она сказала: «Ну, сколько для вас нетрудно…» Скобеев помог ей, сообщив, что в городе такая комната будет стоить двадцать рублей в месяц. Алексей запросил и стол, сказав, что соскучился по домашней еде. С питанием, уточнил Иван Осипович, выйдет тридцать пять, а то и сорок! Лыков махнул толстым бумажником и категорически заявил, что платить меньше пятидесяти рублей за такое чудесное жилище – преступление. И сразу же выдал деньги за месяц вперед.

Смущаясь по-девичьи (видимо, она отвыкла от общества мужчин), Перешивалова показала новому жильцу сад. Он был знатным! Прямо под окнами свисал виноград, еще незрелый. Над арыком склонились вишни, сливы и шелковицы, все увешанные плодами. В углу обнаружились грядки с зеленью и овощами. В маленьком хаузе кухарка, она же горничная, стирала белье. Вдоль забора ходил с метлой ее супруг, выполнявший работу и дворника, и садовника, и кухонного мужика. Это был крепкий дядька с медалями, бывший денщик покойного поручика. Жили все трое по-семейному, бедновато, но дружно. Деньги Лыкова, неожиданные и для них немалые, возбудили переполох: накопилось много отложенных трат. Женщины ушли обсудить их, а Лыков с капитаном Скобеевым пили в гостиной чай. Иван Осипович смотрел на собеседника грустно, словно говоря: вот ведь как бывает! Хорошие люди, а жизнь у них не идет…

Но пора было заняться делом. Выскользнув через другую калитку, капитан с отставным надворным советником отправились на железнодорожный телеграф. Алексей отбил в Москву экспресс, зашифрованный их с Горсткиным кодом. В нем он просил выслать сорок тысяч рублей взаймы, срочно, на имя доверенного Товарищества Викула Морозов с сыновьями. Доверенного звать Роберт Робертович Розалион-Смушальский. Он только что приехал в Ташкент и ожидает присылки денег. Телеграмму банку с приказом выдать средства нужно послать в почтово-телеграфную контору № 2. Банк лучше всего Карали и К°. Если с ним нет отношений, то приказ направить в отделение Волжско-Камского банка.

Запустив эту махинацию, Алексей вернулся в переулок Двенадцать Тополей. А Иван Осипович с Титусом отправились в Общественное собрание. Там они прошли в дальний коридор, где помещалась комната любительского Театрального общества. Полицмейстер встал на стрему (!), а лифляндец отмычкой ловко открыл замок и проник внутрь. Через пять минут он вышел, аккуратно запер за собой дверь и, подмигнув блюстителю порядка, коротко сообщил:

– Якши!

После чего сел со своими вещичками в тарантас и укатил прочь из города. Его путь лежал в Иски-Ташкент, в сорока верстах от столицы края. Там обыватель Титус исчезнет, а утром следующего дня в Ташкенте появится торговый человек Розалион-Смушальский…

Вечером Иван Осипович навестил Лыкова. Было заметно, что он относится к вдове своего погибшего товарища очень внимательно. Но от лишних сведений капитан Ольгу Феоктистовну оберегал. Чай сыщики пили вдвоем. Лыков рассуждал вслух.

– У нас нет никаких нитей, увязывающих убийства русских в одну цепь событий. Так?

– Вроде так, – кивнул Скобеев. – Но два из трех связаны!

– Вы имеете в виду смерть Тринитатского и Тупасова?

– Да. Письма-то писаны одной рукой. И есть еще одна улика!

– В тех записках, что мы нашли у извозчика? Их перевели?

– Да. Там совершенные пустяки. Передают ишану какие-то подарки, шлют поклоны… Но одна фраза любопытна. Вот, я ее выписал дословно.

Полицмейстер нацепил очки, вынул из кармана клок бумаги и зачитал:

– «Следите, чтобы тело неверного было найдено на землях исключительно общества Анги-ата».

Лыков насторожился:

– И что?

– Тело штабс-ротмистра Тринитатского было найдено в Ташкентском уезде, в Каркас-Тугайской волости Пекентского участка. На землях общества Анги-ата…

– Значит, это заказ на его убийство!

– Похоже. Но кому заказ? Еганберды или его начальнику Асадулле?

– У Еганберды больше не спросишь, а вот курбаши я этот вопрос надеюсь задать. Он явится за Титусом, а я уже буду там. Ну и поговорим.

Алексей сказал это столь обыденно, словно собирался встретиться с убийцей за картами. Капитан всмотрелся, но не увидел ничего напускного. Бывший лесопромышленник был спокоен и уверен. Так уверен, что впору согласиться – курбаши влип.

А Лыков думал уже о другом.

– Вы заметили, Иван Осипович? Здесь точно указано, на чьих землях должны найти тело жертвы. И то же самое было в Джизаке. Там прямо называлось общество… как уж его?

– Кок-Узек.

– Да. Помните? Юлчи-куса приказал непосредственному убийце застрелить русского. Но не где попало, а именно возле этого аула.

– Точно! – оживился капитан. – Однако что это значит?

– Я вижу три версии. Первая: месть. Аул в чем-то провинился, и его следует наказать. Надо втравить сельское общество в грязную историю, после которой власть конфискует у него землю.

– Ну, может быть… Вторая версия?

– Политическая: надо восстановить общество против русской администрации. Их несправедливо обвинили, землю отобрали – и тем умножили число недовольных.

– Запросто! – одобрил идею Иван Осипович. – Ну а третья?

– Третья самая очевидная: за всем стоят деньги. Кому-то понадобилась эта земля. Вы вот что. Распорядитесь, чтобы утром принесли карту края и на ней пометили места всех убийств. Я приду в девять, чтобы карта уже была.

– Тогда я пошел, Алексей Николаевич, – взялся за фуражку полицмейстер. – В канцелярии генерал-губернатора всегда сидит дежурный бездельник. Вот пусть поработает. До завтра!

Утром следующего дня к почтово-телеграфной конторе № 2, что в махалля Хафис-Куяки, подъехал экипаж. Оттуда вылез странный европеец явно нерусской наружности. Он был в пробковом британском тропическом шлеме и в мятой чесучовой куртке. На лице, украшенном нелепой эспаньолкой, отражались одновременно и высокомерие, и растерянность. Господин зашел в помещение конторы. На икону в углу он внимания не обратил, лба не перекрестил и шлема не снял. Зато спросил у служащего чрезмерно громко:

– Нет ли распоряжения от Товарищества Викула Морозов и сыновья на имя доверенного Розалион-Смушальского?

Почтовик порылся в стопке бумаг и развел руками:

– Покамест не поступало.

– Безобразие! Послали черт знает куда и оборотными средствами не снабдили! – по-прежнему фальцетом сообщил окружающим негоциант. – Сколько мне тут торчать?

К нему подошел лощеный господин, приподнял канотье:

– Пан есть поляк?

– Нет, я лифляндец, но по-польски понимаю. – Доверенный снял шлем и протянул маленькую ухоженную руку: – Позвольте представиться: Роберт Робертович Розалион-Смушальский. Прибыл сюда только что по торговым делам.

– Юлиан Вацлович Гориздро, доверенный лодзинских мануфактур, – ответил пан. – Приятно встретить здесь столь достойное лицо. Вы уже пили кофе?

– С удовольствием, пан Гориздро, скушаю еще одну чашку с вами. Мне, видите ли, нужны советы сведущего человека. И не русского, разумеется…

– Я вас понимаю. Хорошо понимаю! Считайте, что вы его уже нашли. Начну с первого совета: европейскую еду здесь можно найти лишь в чайхане Абу-Кадыра. Вон она, на углу.

Севши за столик и заказав кофе, Юлиан Вацлович присмотрелся к собеседнику повнимательнее.

– Что вас, пан Роберт, заставило явиться в такую дыру? Я же вижу, что вы никакой не хлопковый коммерсант. Вот скажите мне, что такое окрайка?

Смушальский поднял вверх голову, словно хотел отыскать справку на небе. Потом ответил старательно, как ученик вызубренный урок:

– Это когда кипа хлопка испачкана по краям во время перевозки. Так?

– Примерно… – усмехнулся поляк.

– Вот! – обрадовался негоциант. – Мне прочли в конторе, в Москве, лекцию. А я очень способный и запомнил!

– Хорошо. А какой у кипы вес?

– Э-э… Пять пудов?

– Восемь. Определяется силой велблонда[49]. Тот поднимает шестнадцать пудов. Вот ему и навешивают по кипе с каждого бока.

– Понятно.

– Межеумок – это какой сорт хлопка?

– Э-э…

– Он располагается между первым и вторым. Есть еще третий, он хуже всех. Ну а какие тарифы на полежалое[50], я уж и не спрашиваю.

– Вы правы, пан Юлиан. Хлопковым деловиком я стал недавно и пока не освоился. А прежде служил управляющим в одном лесном имении в России. Но не очень аккуратно свел баланс… ну, вы понимаете!

– Конечно! – улыбнулся Гориздро.

– Хозяин рассердился, хотя я много принес ему пользы… и рассчитал. Вот про лес, пан Юлиан, я знаю все! А про хлопок пока лишь учусь. И буду признателен, если вы впредь не обойдете меня своими советами.

– Скажите, а почему вас послали сюда именно сейчас? – недоверчиво спросил собеседник. – Ведь не сезон. С марта по сентябрь хлопковые дела стоят.

Розалион-Смушальский пожал плечами:

– Я не могу залезть в голову директора-распорядителя. Но полагаю, что смысл был такой: пусть новый доверенный пока освоится в Туркестане. Обзаведется полезными знакомствами, научится тонкостям… Ведь в самый разгар поздно будет школярничать!

– Разумно, – согласился Гориздро. – Скажите, а в каком банке станут обслуживать ваши расчеты?

– Банк Карали.

– Очень хорошо! – обрадовался негоциант из Лодзи. – Там всем управляет муж госпожи Карали, пан Глинка-Янчевский. Станислав Казимирович поляк и весьма порядочный человек! Вам повезло с банком.

И вдруг спросил резко:

– Что у вас с волосами? Вы носите парик? Так он у вас отклеился!

– Неужели? – смутился лифляндец. – Это, знаете, все мое тщеславие. Обожаю женский пол. Но дамы не любят плешивых… Приходится прятать свой недостаток, а на жаре клей засыхает, дьябло! Спасибо, пан Юлиан, что подсказали.

Гориздро несколько смягчился:

– Да, с возрастом угнаться за красивой пани все труднее…

– Вот-вот. Кстати, а как здесь с этим делом? Я, проезжая через Самарканд, посетил бай-кабак. Наверное, слышали о нем?

– Конечно!

– А в Ташкенте есть нечто подобное? Все-таки столица края… Как сам пан Юлиан решает эту маленькую проблему?

– О, мой друг! Расскажу и покажу! Поляк и… вы ведь почти немец?

– По матери – да.

– … и немец всегда помогут друг другу в этой варварской стране! В публичные дома идти не советую, а вот снять квартиру с молодой горничной будет много лучше. Однако то стоит денег! В Ташкенте женщин меньше, чем мужчин, а свободных совсем мало. Вы где остановились?

– В номерах «Вена».

– Где у нас такие?

Розалион-Смушальский наморщил лоб:

– Я еще не запомнил названия этих улиц. Там сквер, и от него отходит улица. Самарская, кажется.

– Может быть, Саларская?

– Ну, или Саларская.

– Тут есть речка Салар, вот в честь нее и назвали.

– Так что скажет пан на мой вопрос?

– Поживите пока в «Вене», а я поищу вам квартиру с горничной.

– Буду вам весьма обязан, пан Юлиан! Позвольте угостить вас обедом. Для скрепления приятельских уз, так сказать.

– Уз? Каких уз?

– Ну, приятельских отношений.

– Ах, это! Не откажусь. Рад среди здешнего быдла, – пан нервно кивнул в сторону, – повстречать европейца. Почти немца.

– Куда посоветуете?

– Хороших ресторанов в городе не ищите. Но в буфете Общественного собрания делают вкусную пулярку.

– Поехали! А как вообще в городе с едой? Я и покушать люблю…

– Порядочной говядины нет вообще. Хорошо, хоть немцы-колонисты немного выращивают. Свинина появляется только зимой, ее привозят из Оренбурга. Рыбы много, в том числе и осетров – Сыр-Дарья снабжает! Зелень, фрукты, овощи самые свежие круглый год.

Под такие разговоры негоцианты допили кофе и пошли на поиски извозчика. Гориздро обещал новому приятелю показать щрудмещче[51], чтобы закончить прогулку в Общественном собрании. Когда они переходили Джаркучинскую улицу, навстречу им попался Лыков. Он торопливо шагал в полицейское управление и на чудака в пробковом шлеме не обратил никакого внимания. А вот Юлиан Вацлович что-то пробормотал, когда разминулся с сыщиком.

– Что, простите? – спросил Смушальский.

– То так… забыл едно дело…

В кабинете Скобеева Алексея уже поджидала карта Туркестана. На ней были отмечены места, где убили русских. Два из них находились в Ташкентском уезде, третье – в Джизакском, в соседней Самаркандской области. Рядом с картой стоял капитан и смотрел на сыщика, как ребенок на фокусника. Явно ждал, что тот лишь глянет – и тут же выдаст какое-нибудь феноменальное объяснение…

Немного раздражаясь на Скобеева за этот взгляд, Алексей навис над картой. Так-так… Какая связь между пунктами? Может быть, земли находятся в планах переселенческого управления? И на них будут строить новые русские поселки? Вот возможность для хорошей спекуляции… А вдруг там нашли полезные ископаемые? В Туркестане даже золото есть!

Из указанных на карте пунктов лично Алексей был в одном, за Джизаком. Кишлак Кок-Узек находится в двадцати верстах севернее уездного города. Местность в Джизаке нездоровая, говорил Скобеев. Ну и что? Двадцать верст… Что-то это напоминает, что-то похожее он видел… Бухара! Есть Старая и Новая Бухара, и между ними около двадцати верст. Железная дорога не всегда проходит через город. Неужели?

– Иван Осипович, – обратился Лыков к полицмейстеру, – распорядитесь, чтобы нам доставили проект железной дороги Самарканд – Ташкент. С указанием мест расположения предполагаемых станций.

– Для чего? – опешил капитан, но тут же осекся. – Виноват! Неужели вы допускаете…

– Пусть доставят, и мы посмотрим.

Полчаса прошли в ожидании. Полицмейстер пригласил напарника к себе. Познакомил с женой и дочками, угостил взваром домашнего производства. Супруга капитана, уже отцветающая женщина, была добродушна и гостеприимна. Дочки-погодки, десяти и двенадцати лет – умненькие и воспитанные. Лыков пил взвар, беседовал с хозяйкой и вздыхал – давно он не был дома… Сыщик заметил, что, когда девочки входили в комнату, отец, сам того не замечая, смотрел только на них. Говорил о чем угодно и вполне связно, но глаз не сводил с детей. Алексей в своем доме на Моховой вел себя точно так же. Папаши…

Наконец план дороги принесли. Сыщик и полицмейстер спустились в кабинет, и Скобеев стал наносить ломаную линию на карту. А когда нанес, вскрикнул и бросил карандаш.

Алексей глянул через плечо капитана и тоже поразился. Все три места убийства точно совпадали с расположением будущих станций.

– Вот это да… – пробормотал Иван Осипович. – Вот так номер… Как вы догадались?

Лыков молча развел руками.

– Надо срочно сообщить Нестеровскому!

– Надо, – согласился сыщик. – Но сначала уточните, что с участками? Их конфисковали – а дальше? Кто их нынешний хозяин?

Еще через полчаса они узнали удивительные вещи. Третий участок, джизакский, находится в стадии оформления. Он отобран у кишлака Кок-Узек, но пока никому не продан. А два предыдущих уже выставили на аукцион. И оба купила вдова потомственного почетного гражданина Прасковья Павловна Кокоткина!

Нестеровский был поражен новостями не меньше полицмейстера. И даже больше! Несомненная афера, да в таких размерах… Замешаны доверенные лица окружного интенданта, трехзвездного генерала.

– Да, Алексей Николаевич! Вы превзошли все мои ожидания. Сходу, без суеты – и открыли такое дело. Мы с Иваном Осиповичем год пялились бы в эту карту, а все равно бы не догадались… Вот хорошо, что господину Скобееву пришло на ум привлечь вас. Вот славно!

– Но что делать с моим открытием, Константин Александрович?

– Что делать? Искать дальше. Но перво-наперво новость следует засекретить. Знаем только мы с вами, договорились? Хорошо бы к приезду генерала Тринитатского уже иметь все улики. Ах, гнида Кокоткин! На Сахалин поплывешь!

– Еще одно обстоятельство…

– Слушаю, Алексей Николаевич!

– Вы тогда просили раскрыть заговор…

– А вам это сильно не понравилось, так?

– Да. Придумывать заговоры для удобства отдельных лиц я не собираюсь…

Лыков сделал паузу. Правитель канцелярии молча ждал.

– Но тут есть намек. Перевал Ионова.

– Да, помню.

– Возможен английский след. Не допускаете его, Константин Александрович?

– Еще как допускаю и давно об этом думаю. По службе своей именно я взаимодействую от администрации со штабом округа и с пограничной бригадой. Британцы непрерывно трутся возле наших границ. В девяносто первом году полковник Ионов поймал в русских Памирах двух британских шпионов, Югунсбенда и Дэвисона. Их выслали из России, и с тех пор тихо. Натуральные англичане больше к нам не шастают. Более того, вроде бы мы с ними близки к договоренности по спорным участкам границы с Авганистаном и Китаем. Но не могут же лазутчики сидеть без дела! Возможно, что они действуют теперь чужими руками. Руками туземцев, недовольных нашим правлением. Тогда письмо на перевал Сухсурават есть донесение их шпионской сети.

– Все может быть, – согласился Лыков.

– Я устрою вам встречу с генералом Хорошхиным. Вы ведь с ним уже знакомы? – не без ехидства спросил Константин Алексеевич.

– Знаком.

– Тем лучше. Он вызовет офицеров из отчетного отделения штаба округа. Те расскажут, что знают, о происках англичан. Вы, в ответ, изложите ваши сведения. Глядишь, до чего-нибудь и договоритесь. Согласны?

– Согласен. Помощь военных не помешает. Или, что еще вероятнее, мы им поможем.

– Зная вас уже немного, Алексей Николаевич, скажу так: вы им поможете, а не они вам, – серьезно ответил Нестеровский.

– Увидим, – сдержанно парировал Лыков.

– Что вы намерены предпринять дальше?

– Ловить курбаши Асадуллу.

– На живца, на господина Титуса? – оживился правитель канцелярии. – Вот смелый человек! Я бы не решился. Там такие отпетые, что церемониться не станут…

– Яков Францевич хоть и некорнетный[52], но храбр и опытен. Кроме того, в этот момент я буду рядом.

– Вы ожидаете нападения вечером?

– Да, но не сегодня и не завтра. Уйдет несколько дней. Мы успеем подготовиться.

– А почему именно «Вена»?

– Это по совету Ивана Осиповича, – сделал реверанс в сторону полицмейстера Лыков. – Там сзади палисад, удобно пробраться в окно незамеченным. Я буду ближе к ночи залезать в комнату к Титусу и ждать, пока убийцы не появятся.

Сыщик и полицмейстер вышли из канцелярии довольные. Напали на след! Алексей сказал:

– Приятно иметь дело с Нестеровским. Большой начальник, чуть не правитель края, а совесть уберег. Вон как обрадовался, что есть чем взяточников прижать!

При этих словах Скобеев вдруг отвел глаза.

– Иван Осипович! – встревожился Лыков. – Что случилось? Я не все знаю?

Капитан взял сыщика под руку, отвел подальше от канцелярии и ответил вполголоса:

– Не все.

– Так скажите!

– Э… а может, не надо? Вам же легче будет, Алексей Николаевич.

– Нет уж, я желаю знать! Если уж замешан. Что-то не в порядке с моим контрактом?

– С контрактом все в порядке. Тут другое. Нестеровский не просто так радуется. И он, конечно, прижмет интендантов. Но для того лишь, чтобы занять их место.

– ?

– Да-да. Константин Александрович – очень полезный для края деятель. Самый полезный здесь! Но он живой человек и тоже хочет денег. Жалованье у него, конечно, дай бог каждому, однако большие, настоящие куши все текут к Ларионову.

– Но ведь Нестеровский при мне велел генерал-лейтенанту подписать мой контракт! И тот исполнил, будто подчиненный.

– Раз в год правитель канцелярии может приказать окружному интенданту, – пояснил Скобеев. – Сослался на генерал-губернатора, которого подготовил, улучив момент… И Ларионов не счел нужным ссориться с сильным противником из-за одного подряда. Но в остальном не так. И Нестеровский хочет поменять правила. А ваши открытия ему весьма кстати. Случись нужда, вы и показания на суде дадите о том, как подъесаул Кокоткин с вас взятку вымогал. Дадите ведь?

– Дам, поскольку так и было!

– Вот! А из местных никто не решится. Пока Ларионова в Сибирь не упекут… А вы приезжий, никого не боитесь, да еще и сыщик. Находка для правителя канцелярии! Он вашими руками – и моими тоже – расчистит себе место. Дальше просто: Константин Александрович или двинет на пост Ларионова своего дружка, или, что вернее, переподчинит дирекцию строящейся дороги себе. И тогда подрядчики валом повалят в то здание, из которого мы только что вышли.

Полицмейстер перевел дух, помолчал и продолжил:

– Для чего я вам все это сказал? Чтобы не обманывались насчет Нестеровского. Здесь Туркестан, здесь иначе не бывает. Но его превосходительство нам друг и защитник. Сейчас. А мне такой покровитель очень нужен. Вы уедете, а мне служить. Знаете, как иногда трудно бывает? Начальник города – пустое место. Туземной частью вовсе не занимается, а она в десять раз больше русской! И все на мне. Начальник области – ботаник-любитель, а его помощники сплошь казнокрады. Того и гляди, сожрут скромного капитана… Приходится искать сильную руку. А Константин Александрович – хороший человек! По туркестанским меркам. Лишнего не берет. Только то, что люди сами предлагают.

– Как и вы, – не удержался Алексей.

– Как и я, – согласился Иван Осипович, и не думая обижаться. – Нестеровский умеет работать. Держит край в руках. Говорю же: без него тут было бы много хуже! Он государственного калибра человек. Пусть лучше такие, как он, будут наверху, чем Ларионов с Кокоткиным. И я ему помогаю сознательно. А если следствием станет то, что Константин Александрович разбогатеет… Да ради бога! Глядишь, и я под его крылом обеспечу себе старость. Это уж я вам по-приятельски. В туркестанском нашем безлюдье надо маленьким человечкам к кому-то прибиваться. Двое детей, сами понимаете…

Алексей уже успокоился насчет откровений полицмейстера. Нестеровский его, Лыкова, кулаками хочет изменить условия. Чтобы взятки шли в нужном направлении. И пусть! Не лесопромышленнику исправлять мир. Его дело – шпалы продать. А это получится как раз, если победит правитель канцелярии. Наглецу Кокоткину плыть на Сахалин? Очень хорошо! Там ему самое место. У честного служаки Скобеева усилится покровитель? Опять надо радоваться. И вообще, беленьких и без сыщика полюбят, ты вот черненьких полюби…

– Ладно, – примирительно заявил Лыков. – Ничего удивительного вы мне не сказали. Так везде, не в одном лишь Туркестане. Наговариваете вы на свой край, Иван Осипович!

– Правда? – усомнился капитан. – Я думал, хуже нет места во всей империи!

– Есть. Сахалин, например. Если это вас утешит… Но правы вы в другом. Я человек приезжий, живу далеко. А вам тут служить. И пусть ваш покровитель выиграет, ничего не имею против. Даже готов помогать ему в этом. Не забывайте: он мне контракт подписал! Так что мои денежные интересы налицо. Я такой же черненький, как и все остальные.

– Ну и ладно, – сразу успокоился Скобеев. – Мое дело было вас предупредить. Я так понял, что рвения у вас не убавится?

– Ни в коем случае!

– Хорошо! Куда вас подвезти? К Якову Францевичу в номера? Уже темнеет, залезете незаметно.

– Нет, сегодня еще рано, и завтра тоже. Так быстро это не состоится. Давайте заедем на Воскресенский базар, я куплю что-нибудь в дом, на ужин. Чего они сами себе не купят. А оттуда в переулок Двенадцать Тополей…

Алексей ошибся. Нападение на Титуса состоялось уже следующим вечером. Никто не ожидал, что Степан Горсткин так быстро откликнется на необычную просьбу товарища…

Когда Титус снова пришел в почтовую контору, на свой вопрос он вдруг услышал утвердительный ответ. Пожилой служащий поинтересовался строго:

– А как ваше имя-отчество?

– Роберт Робертович.

Почтовик сразу подобострастно осклабился:

– Есть, ваше степенство! Ночью еще пришло распоряжение из Москвы. По нему вам причитается получить двадцать пять тысяч рубликов. Телеграмма в банк госпожи Карали уже отправлена.

«Черт, – подумал Титус. – Степа расстарался! Надо срочно предупредить Лыкова». Но тут, как назло, к нему подошел знакомый пан.

– Слышал, у вас хорошие новости?

– Да, Юлиан Вацлович. Деньги пришли. Доверяет мне товарищество!

– Что ж, поздравляю! Знаете, где банк?

– Признаться, нет. А может, покажете? И опять в ресторан, обмыть событие! У русских говорится: надо протереть глазки денежкам… Хвалят какое-то жаркое из сайги. Вы не знаете, вкусно ли это?

Гориздро задумался. Или только сделал вид? В тот раз он весь день шлялся с Титусом, угощаясь на его счет. Сегодня такой надсмотрщик Яану не нужен… Ладно, пообедает да отстанет!

– А давайте, – словно нехотя согласился лодзинец. – Дел пока мало, так и быть. Только сайгу есть не хочу, она жесткая.

И с этого момента прилип к «доверенному», как банный лист. Титус смог избавиться от него лишь к вечеру. Но как известить Лыкова? Курьеров, наподобие Москвы или Петербурга, в Ташкенте не водилось. Послать коридорного? Опасно: парня могут перехватить. Дадут рубль, и он покажет записку… Самое плохое открытие ждало сыщика в номерах. Осторожно выглянув в окно между шторами, Яков обнаружил наблюдателя. Туземец в папахе стоял и не спускал глаз с дверей. Что делать?

Титус сел на кровать и попытался рассуждать логически. Вряд ли его придут убивать сегодня – уж больно быстро. Им надо подготовиться, убедиться, что все чисто. Но вдруг? День уже потерян, записку Алексею не пошлешь. Надо ждать. Сидеть в номере и молиться Богу, чтобы барантачи отложили налет. Ну а если они все-таки явятся, то и здесь у Яана есть шансы. Сколько их будет? Двое-трое. А кто предупрежден, тот вооружен. В барабане револьвера шесть патронов. На выстрелы прибежит полиция. Но лучше бы они отложили…

Убийцы ничего не отложили. В одиннадцать часов Титус задул лампу. На кровати он сложил «куклу», напоминающую очертаниями спящего человека, а сам притаился у окна. Сердце билось все сильнее и сильнее… Давно, господин лесопромышленник, ты не был в переделке! Ладно. Леха вон влез в кровавую историю, и ничего, справился. И ты справишься.

Так, уговаривая себя, он стоял за шторой. В половине второго ночи к номерам тихо подъехала пролетка. С нее сошел человек и направился к наблюдателю. Извозчик остался на козлах, а эти двое приблизились к номерам. Тот, что торчал здесь с вечера, приник к окну. Разглядел постель со «спящим» и махнул напарнику рукой. В отблеске луны сверкнули серебряные насечки на рукояти кинжала. Черт! Титус торопливо засунул за брючный ремень портфель с ассигнациями. Вдруг успеют ударить? Бить-то будут, скорее всего, в живот… Сыщик взвел курок и встал за дверью. Ну, Леха, втянул! Хотя нет, сам втянулся. Если его сейчас убьют и унесут деньги? Богач Лыков, конечно, вернет их Морозовым, это его не разорит. А вот кто вернет Титусикам мужа и отца? Яану сделалось жаль себя, но тут в коридоре послышались тихие шаги, и бояться стало некогда.

В замке пошуровали, и он легко открылся. Вошли две высокие фигуры. Разглядывают… Не в силах больше выносить напряжение, Яан приставил ствол к спине правого и выстрелил. Тот повалился, как сноп. Левый крутанулся на ноге и без замаха ударил Титуса кинжалом. Лезвие застряло в портфеле. Бах! И второй убийца отлетел к стене.

Не мешкая ни секунды, Яков поднял с пола чужую папаху и нахлобучил себе на голову. Потом вытащил из-за пояса портфель и кинулся на улицу. Извозчик стоял на облучке, готовый ударить лошадей.

– Скорее! – крикнул он. – А второй где?

Сыщик прыгнул в экипаж, рывком повалил возницу и сунул ему в рот ствол револьвера.

– Ах ты… сукин кот! На моей крови заработать решил?

– М-м-м… – мычал тот, в ужасе вращая глазами.

– Спрошу только один раз. Только один! Соврешь или смолчишь – пулю в башку! Понял?

«Черный» извозчик согласно моргнул.

– Где прячется шайка?

И Титус вынул ствол изо рта преступника, нацелив его в лоб.

– В… Андреевской улице, дом нумер восемьсот двадцать шесть!

– Гони в полицию!

Следующие два дня Лыкова никто не беспокоил. К обеду появлялся капитан Скобеев и рассказывал новости. Титусу наложили на контуженную руку лубок и оставили в госпитале. Похоже, кость дала трещину. Съездил мирный человек поторговать шпалами… Алексею было очень неловко. Хотя Яша сам все решил, но выходило, что он подставил голову под пули за выгодный контракт для семейства Лыковых. Конечно, Алексей поступил бы точно так же! Но эти мысли не помогали.

Власти были очень довольны ликвидацией шайки барантачей в столице края. Абнизов показал тайные захоронения на заброшенном кладбище Янги. В склепах отыскали восемь тел… Барон Вревский сначала разгневался, что полиция так поздно узнала о существовании шайки. Но Нестеровский унял его. Разбойники действовали расчетливо, трупов не оставляли. А в Ташкенте всегда столько приезжих… Полиция сделала, что могла. И капитан Скобеев, лучший сыщик Туркестана, опять оказался на высоте. Ему кое-кто помогал, но это несущественные детали…

Официально было объявлено, что шайка уничтожена полностью. Факт пленения казначея скрыли ото всех, даже от генерал-губернатора. Тому, впрочем, было все равно… Теперь Иван Осипович ездил на гауптвахту и допрашивал Муллу-Азиза. Тот юлил и врал. На очной ставке Абнизов уличил его в серьезных делах, за которые полагается смертная казнь. Вот-вот негодяй расколется. Лыкову надо поправляться скорее. Генерал Тринитатский уже в Баку!

Но Алексей торопиться не хотел. Он был в каком-то особом настроении… Ольга не отходила от сыщика ни на миг. Прислуга проявляла тактичность и в десять вечера удалялась ночевать в летнюю кухню. Они оставались одни и почти не смыкали глаз. Закончив любовные утехи, выходили во двор и плескались в хаузе. Прудик был мал, купаться его размеры не дозволяли, но окунуться с головой тоже было приятно. Вода оказалась на удивление чистой и прохладной. Переулок Двенадцать Тополей начинался прямо у арыка Гадраган, и вода не успевала стать грязной.

Мужчина и женщина, нагие и счастливые, вылезали из хауза и рвали с лозы кислый неспелый виноград. Словно в раю, думал Алексей… Над головой Бог раскидал крупные южные звезды. Часть неба закрывали бастионы крепости. На Воскресенском базаре гармоника наигрывала «Матаню», и нет-нет да посвистывали городовые. Насладившись ночными звукам и видом звезд, они возвращались домой. И там Ольга начинала расспрашивать Алексея.

Она мало говорила о себе, мало и неохотно. Сообщила лишь самое необходимое. Родилась в семье офицера. Окончила пансион в Оренбурге, дающий гимназический аттестат. Вышла замуж за поручика Перешивалова без особой любви, хотя он ей и нравился. Надо было слезать с шеи старика-отца, а он сделал предложение. Ну и зажили.

Очень скоро выяснилось, что детей она родить не сможет. Муж охладел – то ли от этого, то ли по другим причинам. Все время Владимир теперь проводил в батальоне, возвращался домой к полуночи, усталый и раздраженный. Потом добрые люди сообщили Ольге, что в казарме ее мужа давно не видели. Полуроту свою он забросил, а пропадает по двум адресам. Первый адрес был на Старогоспитальной улице, где интенданты винтили по-крупному, проматывая ворованные деньги. Там молодого стрелка быстро научили всему плохому. А второй адрес оказался еще хуже. В доме Хаким-ходжи на Садовой проживала некая учительница музыки. Уроки она давала не маленьким девочкам, а тем же интендантам, у которых карманы лопались от ассигнаций… Поручик с месячным жалованьем 67 рублей плюс 9 рублей квартирных был среди этих богачей никто. Ну, по 30 копеек в сутки еще доплачивали в карауле, и столько же, когда войска стояли в летних лагерях на Ханум-арыке. Не больно поиграешь! Но поручику нравилась угарная жизнь, с шампанским каждую ночь и с кружевными панталонами музыкантши. В конце концов Владимир залез в полуротные «хлебные» деньги. Верх позора!

Дело в том, что служба в Туркестанском военном округе считается тяжелой. Солдаты даже получают дополнительное довольствие чаем и вином. Рацион тоже неплохой: каждый день суп с мясом (мясная порция каждому) и каша с мясом в крошку. А еще три фунта хлеба. К концу срока старослужащие столько хлеба уже не съедают и получают вместо него так называемые «хлебные» деньги. Украсть их у солдат – это надо совсем совесть потерять… Кража быстро обнаружилась. Суд чести должен был собраться в среду, а в понедельник Владимир пошел в караул, из которого не вернулся…

Скандал замяли. Офицеры сочли, что поручик Перешивалов смыл свой позор кровью. Никто не сомневался, что он нарочно забыл снять с себя шашку. Да и саму Ольгу в батальоне любили и жалели. Она получила крохотную пенсию, на которую с трудом сводила концы с концами. Хорошо, дом был свой. Родители умерли и оставили небольшое наследство, которого как раз хватило на покупку жилья. Теперь молодая вдова старела, но мужчин к себе близко не подпускала. Не верила никому из них. В гости она ходила редко, к Скобеевым да еще в одно семейство. Винила в трагедии Ольга одну себя. Это ведь она не смогла родить детей! Кто знает: если были бы детки, может, Владимир бежал бы из казармы домой, а не в игорный притон? Так длилось семь лет. Но, как выяснилось, жизненные силы в ней сохранились. И простого счастья она хотела, как и все прочие люди. А открылось это с появлением сыщика Лыкова.

Теперь она старалась узнать о своем любовнике как можно больше. И спрашивала, спрашивала – буквально обо всем. С заминкой спросила даже о жене, и он ответил… Ольгу интересовали подробности: детство, война, служба, роль Благово в жизни Алексея. Никогда еще он не чувствовал к себе такого внимания, такого восхищения и обожания. Лыков привык уже к тому, что его атлетическая фигура вызывает у дам обостренный интерес. Когда он выходил из серых вод Маркизовой лужи в Сестрорецке, со всего пляжа бабы сбегались посмотреть. Полосатый купальный костюм обтягивал могучий торс сыщика так, что дачницы теряли голову… Он находил потом в карманах сюртука их записки с признаниями в любви и с предложениями о тайном свидании. А в прошлом году в Нормандии! Там француженки совсем стыд потеряли! Заигрывали прямо при Варваре, не тушуясь.

Но дело было даже не в широких плечах и бицепсах, как у Геркулеса. Ольга старалась разглядеть другое – увидеть самого Алексея, его чувства, мысли о важном, его оценки главных в жизни вещей. При этом, конечно, и гордилась его мужеством, и любовалась мускулатурой – но глядела в суть, прямо в душу.

– Ты самый удивительный человек, что встречался мне когда-либо, – заявляла Ольга. – Смел, умен, внимателен к слабым. Добр! И не думала я, что остались на земле такие мужчины…

Алексею делалось необычайно приятно, но также и неловко. Даже стыдно было слушать о себе столь лестные слова. И он начинал оправдываться:

– Знала бы ты, как мне страшно было выходить на днях под заряды! Разве ж это храбрость? Руки дрожат, и внизу живота сводит…

– Но ты же вышел?

– А куда денешься? Все смотрят…

– Вот тогда и не наговаривай на себя!

На второй день идиллии Лыков не утерпел и сказал:

– Ты же понимаешь, что я уеду и больше сюда не вернусь?

– Понимаю. И что с того?

– Но…

– Хоть день, да мой.

– Мне совестно. И перед тобой, и перед Варварой.

– Обо мне не думай. Я счастлива благодаря тебе и всю жизнь потом буду вспоминать эти дни. Ведь их могло и не быть!

– А я там, в Петербурге, кажется, уже никогда не буду счастливым, как прежде. Потому что ты останешься здесь. Мне хорошо с женой, там мои детки, но… теперь я будто бы раздваиваюсь.

– Это плата, милый. Твоя жертва за то, что сделал меня счастливой, пусть на время. Я не заберу тебя у Варвары. Только попользуюсь немного и верну. Но твоя боль потом, и твоя раздвоенность – это та цена, что ты должен заплатить. Я заплачу стократ больше, но и ты не увильнешь. Так устроена жизнь. А ты в столице все забудешь. И тебе опять станет хорошо дома.

Алексей чувствовал, что пропадает. Это не интрижка, не проходной роман. Он, женатый семейный человек, влюбился и летел в тартарары! Было одновременно и сладостно, и боязно. Иногда под утро Лыков думал: что случится с ним в этот раз? Какой окажется его жертва? Тогда в столице он приехал на три часа к своей белошвейке Анюте, хотя и был венчаный! Бог наказал его страшно: не родился ребенок, живая душа не появилась на свет, а Варенька едва не сошла с ума… А теперь? Но уйти из этого дома сил у сыщика не было. Кроме того, говорил он сам себе, почему обязательно должно быть наказание? Ну согрешил. Другие и не то делают, и сходит с рук… Такие мысли помогали.

Совсем привыкнув к Лыкову, Ольга спросила его об истории женитьбы. И тот рассказал все с самого начала. Как увидел Варвару впервые и сразу влюбился. Как молодая сирота лишилась отца, совершившего страшный грех самоубийства. Да еще и оказалась незаконнорожденной![55] Как мудрый Павел Афанасьевич Благово поговорил о ней с государем. И как потом ему, Алексею, богатство Нефедьевых мешало сделать предложение Варваре Александровне.

– Замечательно, что тебе в молодые годы встретился учитель, – резюмировала вдова. – Ты стольким ему обязан, но уверена: и он тебе тоже. Тем, что после него остался ученик и продолжатель, который всегда его помнит. Скоро двадцать девятое июня, день Петра и Павла. Давай сходим в храм вместе, я хочу помолиться за упокой его души. Ведь и мне досталась частичка его трудов!

Еще ее поразило, что государь дважды благодетельно вмешивался в судьбу нижегородской сироты. И это хранило семейство Лыковых лучше любых подвигов Алексея. Власть – это люди, а люди завистливы и недоброжелательны. Труды человека на службе начальство легко забывало. А вот внимание государя оно помнило всегда. Теперь Алексей частное лицо, лишенное придворного звания. Время некоторой особости, которую чувствовали все, давно прошло. Лыковы сейчас простые люди. Шпалы вон приходится продавать… Но в обществе помнят, что Его Величество знает бывшего сыщика лично. И будут помнить, пока жив этот государь.

На третий день Алексей поехал в госпиталь. Он нашел Титуса сидящим на кровати. Тот бережно придерживал руку в лубке, рядом остывал чай в казенном стакане. Увидев друга, раненый обрадовался.

– Леш, давай согласуем показания! Вот это, – он кивнул на руку, – меня верблюд лягнул. Когда я сдуру подошел к нему сзади. Ладно?

– Годится. А это вот, – Лыков ткнул себя пальцем в шею, где розовел шрам, – у меня фурункул вылез. Хирург ланцетом вскрывал. Запомнил?

Придумав легенды для жен, сыщики повеселели. Оба понимали, что легко отделались.

– Как ты, Яша, один с двумя-то в номерах обошелся? Ловко!

– Ага! Это тебе, орясине, не привыкать! А я уж отвык. Когда меня режут – нервничаю.

– Я тоже нервничаю. Ты извини меня, что я такой дурак. Думал, Горсткин будет долго запрягать. И поставил тебя одного на кинжалы. Прости.

– Ладно. Обошлось – и слава Богу.

– Слава Богу! Ты скажи, как рука?

– Два пальца не чувствую совсем, – признался Титус. – Три шевелятся, болят, а эти как мертвые. Что это значит, Лех?

– Контузии действительно бывают весьма неприятные, – ответил Лыков со знанием дела. – Хуже любого ранения. Но это когда задета голова. А рука заживет. Поболит и заживет. Нужен покой неделю-другую, чтобы ты ее не бередил.

– Вот, и доктор так говорит! – обрадовался управляющий. – Значит, правда.

И тут же попросил:

– Забери меня отсюда. Скучно тут и боязно. Считается хирургическое отделение, а у одного сифилис, у другого пендинка. А как тут посуду моют, лучше не видеть. Вдруг я чего подцеплю? Доказывай потом Агриппине…

Алексей задумался. Забирать друга к себе, в переулок Двенадцать Тополей, ему не хотелось. Места, конечно, хватит, но… Неужели разрушить свой маленький рай? Оставлять в госпитале тоже нельзя. И он пошел на поиски лечащего врача.

Доктор оказался, как водится, желчным и циничным. Он раздраженно повторил Алексею свое заключение: нужны время и покой. Сыщик спросил, а нет ли у уважаемого эскулапа на примете частной квартиры близ госпиталя? Чтобы с едой и уходом. Разумеется, все будет оплачено. Врачебный надзор пойдет по особому тарифу…

Хирург сразу сделался любезным. Квартиру сыскать можно. Да хоть бы он сам готов потесниться ради доброго человека! Флигелек у него порядочный – вон его видать. Уход само собой, и питаться господин Титус будет от его, доктора, кухарки. Мастерица! С врачебным надзором две недели такого проживания обойдутся в тридцать пять рублей.

Лыков вручил доктору требуемые деньги и попросил перевести больного во флигель немедленно. Решив дела друга, он поехал в полицейское управление. Капитан Скобеев встретился ему на пороге.

– Здравствуйте, Алексей Николаевич! – обрадовался он. – Уже на ногах? Хотите поучаствовать в допросе Муллы-Азиза?

– А то!

– Поедемте на Кашгарскую.

По дороге Иван Осипович рассказал, что казначей юлит. Все, что связано с шайкой курбаши Асадуллы, он изложил подробно и ничего не скрыл. А вот убийство штабс-ротмистра Тринитатского обходит молчанием. И очень пугается, когда его спрашивают об этом деле.

После случившегося в тюремном замке полицмейстер не доверял своим коллегам. Поэтому и Абнизов, и Мулла-Азиз сидели теперь на гауптвахте Первого стрелкового батальона. Допускали к ним лишь самого Скобеева и тех, кто приходил с ним.

Казначей, увидев новое лицо, сразу съежился.

– Правильно напугался, – сообщил ему Лыков. – Пришло время ответить на главный вопрос: кто убил штабс-ротмистра Тринитатского.

– Еганберды…

– Это мы знаем без тебя. Мы даже знаем, зачем его убили. Чтобы отобрать землю у кишлака Анги-ата. И нажиться, и восстановить при этом его жителей против русской власти. Так?

Мулла-Азиз молча кивнул, пораженный.

– Есть то, чего мы не знаем, но очень хотим узнать. Кто заплатил за убийство офицера?

Казначей в ужасе вобрал голову в плечи и стал ей отчаянно мотать.

– Обговаривал иргаш[56]. Я ни при чем…

– Ты боишься тех людей больше, чем нас, – согласился сыщик. – Но я тебе сейчас докажу, что нас надо бояться сильнее.

Барантач испуганно поднял голову.

– Те просто зарежут тебя. А мы повесим. Но перед этим еще будем мучить, пока ты не скажешь нам все, что знаешь. Слыхал про дисциплинарную роту?

– И… ну…

– Отдадим тебя туда. С приказом разговорить. Знаешь, как это делается?

– Нет… – прошептал Мулла-Азиз.

– Очень просто! Никакой еды тебе не дадут. Только солонину, которая сделана из мяса нечистой свиньи. Откажешься – подохнешь с голоду. А если съешь, захочется пить, но воды тебе не полагается – пока не признаешься во всем. Ну? Поехали туда?

Казначей посмотрел на полицмейстера, но тот сидел с каменным лицом и грозно шевелил усами.

– Ва… ваше высокоблагородие, но ведь меня зарежут!

– Мне плевать! – рявкнул Иван Осипович. – Твоя шайка убила моего лучшего городового! И много истребила других людей! Жри свинину и отправляйся в ад, сволочь!

С минуту все молчали. Лыков покосился на полицмейстера, тот крикнул, оборачиваясь:

– Конвой, ко мне!

– Исламкуль… – прошептал арестант.

– Как? – наклонился Иван Осипович. – Исламкуль?

– Да. Он заплатил за убийство офицера.

– Откуда ты знаешь?

– Я сам принял от него деньги.

– Велено было убить на землях кишлака Анги-ата?

– Именно там.

– Для чего?

– Я не знаю. Но это было главное условие.

– Сколько запросил курбаши?

– Две тысячи золотом.

– Золото было из банка Карали? Отвечать!

– Да.

– От чьего имени пришел Исламкуль?

Казначей переменился в лице:

– Я не знаю! Я не знаю!

Скобеев встал.

– Ладно. Ты принял правильное решение, поэтому в дисциплинарную роту мы тебя не отдадим. Пока.

– И меня не станут насильно кормить свининой? – обрадовался туземец.

– Нет. Пока.

– ?

– Сиди и думай, что еще имеешь нам сказать. От этого зависит твоя дальнейшая судьба. Ты уже натворил дел на виселицу. И лишь помощь властям может тебя спасти.

– Я готов! Я же назвал вам имя!

– Этого мало. Где прячется Исламкуль? Кому он сейчас служит? Ты наверняка знаешь. Но молчишь! Убиты русские, много русских. Понимаешь, шакал, что тебе за это будет?

– Оставьте меня подумать, ваше высокоблагородие, – понуро попросил Мулла-Азиз. – Я запутался… Мне надо… не ошибиться.

– Думай, но быстро. Завтра в это же время чтобы ответил на все наши вопросы!

Сыщики вышли на улицу, и уже там Алексей спросил:

– Кто такой этот Исламкуль?

По лицу капитана пробежала тень.

– Негодяй. Очень подлый негодяй.

– А поподробнее?

– Он мутагам. Знаете, кто такие мутагамы?

– Нет, объясните.

– Это люди, давшие ложную присягу в шариатском суде.

Лыков даже присвистнул:

– Поклявшись на Коране?

– Да.

– Ну и ну…

– Мутагамов единицы. Население их презирает и одновременно боится. Ведь такой человек может оговорить! И снова присягнет. Поди докажи, что он оболгал…

– Понял. Но от ложной присяги до убийства русского офицера очень далеко!

– Далеко, – согласился Иван Осипович. – Однако наш герой показал себя во время холерного восстания. Был среди зачинщиков и лично принимал участие в избиении начальника города. А потом исчез. Назначили следствие, но Исламкуля не нашли. А теперь он в Ташкенте! И причастен к убийству топографа!

Сыщики вернулись в управление полиции и сели размышлять. Алексей начал так:

– У нас два центра, и они друг с другом связаны. Первый – это некая туземная сила, влиятельная и преступная. Она заказывает и оплачивает убийства русских, причем адресно. Исполнители разные: в одном случае шайка разбойников из Локая, в другом – резидент в Джизаке. Цель одна – отобрать у сельских обществ землю, на которой потом будут строить железнодорожную станцию. Так?

– Да, – кивнул Скобеев. – Дополнительная цель, возможно, – возбудить против нас население этих кишлаков.

– Второй центр русский и связан с группой администраторов. Кокоткин там легкая фигура, не может подъесаул в одиночку вершить такие дела!

– Наверняка за ним скрываются жирные крысы из окружного интендантского управления, – согласился полицмейстер. – Может быть, и сам генерал-лейтенант Ларионов!

– Наверняка, – поддержал Алексей. – Их задача – урвать землю, через аукционы и подставных лиц. А потом продать железной дороге втридорога.

– Точно.

– И эти два центра связаны между собой! – почти выкрикнул сыщик. – То есть русские офицеры убивают русских же офицеров! Пусть чужими руками, но все равно убивают. Экая дрянь!

– Да, две силы взаимодействуют. И барыши наверняка делят! Одни лишают жизни в нужном месте. Другие потом на этом наваривают бакшиш.

– Русский круг мы хоть примерно, однако можем очертить, – продолжил рассуждать Алексей. – Это те из администрации, кто влияет на распределение земель. Отобрать у сельского общества, устроить липовый аукцион, сунуть участок кому следует… Тут не рядовые письмоводители шуруют, тут люди в чинах!

– Нестеровский разберется, – успокоил собеседника капитан. – Он все может! И секретное расследование провести, и в кутузку засадить кого нужно…

– Виновны те, чьи подписи стоят! – категорически заявил сыщик. – Подобные аферы оставляют следы на бумаге. Возьмем сукиных детей. А вот туземцы… Кто там может быть такой силой? Кто нанимает убийц, якшается с русскими генералами, делает аферизм с землей? Масштаб серьезный! Иван Осипович, ответьте как знаток края: кому такое по плечу?

Полицмейстер задумался.

– Тому, кто устроил холерное восстание. Тому, кто помогает англичанам шпионить в крае. Тому, кто возбуждает народ.

– Духовенство! – слишком громко сказал Лыков, и капитан тут же приложил палец к губам.

– Тс-с! Да, оно. Возможно, к ним присоединились баи, но последним вроде бы бунты ни к чему. Они разбогатели на хлопке, их все устраивает. Больше хлопка – больше денег. А волнения мешают торговле.

– Значит, духовенство. Но кто именно?

– У Кокоткина не спросишь, – буркнул полицмейстер. – А Исламкуля надо еще сыскать. Два года о нем не слышно было. Вызову-ка я Уральца.

– Какого уральца?

– Ну, есть один человек, очень полезный в таких вот делах.

– Ваш агент-осведомитель?

– Можно сказать и так. Он, как говорится, агент по вызову. Когда мне что-то нужно узнать, я его отыскиваю и ставлю задачу. А ежели все тихо, то человек занимается своими делами.

– А почему Уралец?

– Он оттуда родом. Это все, знаете, наши туркестанские дела. В 1874 году среди казаков Уральского войска произошел бунт. Восстали против нового Воинского устава. Что-то там казакам не понравилось, а они в большинстве старообрядцы, ну и отказались присягать. Государь распорядился круто, и несколько тысяч бунтовщиков исключили из казаков и сослали в Туркестан. К большой русской пользе.

– Это как понять?

– А вы представьте себе, Алексей Николаевич. Приехали до шести тысяч человек. Непьющие, некурящие, богобоязненные, трудолюбивые… Умные и хваткие. Да это ж лучший колонизационный материал, какой только можно вообразить! Любой начальник участка теперь мечтает, чтобы у него поселилось две-три семьи уральцев. Бывшие казаки в основном осели на Сыр-Дарье и островах Аральского моря. Сделались там лучшими лоцманами и строителями лодок. Выучили местные наречия, стали торговать с туземцами. Золотой народ! Вот таков и Семен Васильевич Закаменный.

– Как вы его нашли?

– Я расследовал происшествие в доме Максуда Ходжи Ата-Ходжаева, в махалля Сагбан. Странное было дело. Пропал племянник хозяина, и деньги вместе с ним. А Сагбан, надо знать, – это махалля сторожей Большого базара. Стал я искать, и ничего не нахожу. Нет человека! А все, как водится, молчат, русскому тюре никто слова не скажет. И тут появляется этот Закаменный и выдает мне большой секрет. Оказалось, сторожа воровали с базара, и Ата-Ходжаев был среди них заводилой. Племянник узнал об этом и засовестился. Донес базар-баши[57], а тот сам был в шайке. И паренька убили, да еще обвинили в краже денег. Стибрил, мол, и убежал… Так я укрепил мнение о себе, как о лучшем сыщике. А все Семен! Именно тогда было создано полицейское управление туземного города. И нам выдали сумму на тайных осведомителей.

– Есть такая сумма? – обрадовался Лыков.

– Есть. Она секретная, проходит по строке канцелярии генерал-губернатора. Небольшая, всего тысяча двести рублей в год. Но хоть что-то! А то прямо хоть из своего кармана плати! Это умный Нестеровский расстарался. После холерного бунта власть догадалась, что ей надо знать, чем живут туземцы. Самих-то сартов вербовать бесполезно. Деньги они возьмут охотно, а сообщать станут всякую ерунду. Или доносить на своих врагов, сводить счеты. А Закаменный честно все делает. Притом он среди сартов свой человек, те его не стесняются. Считают, что пострадал от царя и ненавидит власти. Понятно, встречаемся мы редко, по особой надобности и втайне ото всех. Но теперь надобность настала. Пусть отыщет нам Исламкуля!

Знакомство Лыкова с агентом состоялось спустя два часа в переулке Двенадцать Тополей. Через заднюю калитку пришел мужчина лет сорока пяти, крепкий, коричневый от загара, с уверенной повадкой. Одет он был по-туземному: штаны и рубаха из маты, халат из армячины[58], на ногах ичиги, поверх них кожаные калоши с каблуками. И нас[59] гость жевал совершенно по-туземному. Только на голове у него вместо чалмы красовался суконный белый картуз. Увидев незнакомца, осведомитель напрягся.

– Лыков Алексей Николаевич, – протянул ему руку сыщик.

Тот молча пожал ее и укоризненно посмотрел на полицмейстера.

– Господин Лыков назначен руководить дознанием по убийству русских в Ташкенте и окрестностях, – поспешил объяснить тот. – Можешь ему доверять. Он бывший чиновник Департамента полиции и очень опытный человек. Много опытнее меня.

Уралец пристально разглядывал Алексея, но по-прежнему молчал.

– Именно Лыков схватил силача Абнизова, – продолжил Скобеев. – Лично. Еще и тумаков ему отвесил. И шайку Асадуллы он же отыскал.

Тут агент наконец смилостивился и представился сыщику:

– Василий Семенович Закаменный.

Они сели втроем в гостиной. Чай им подала сама госпожа Перешивалова, а кухарка с мужем были отправлены за ворота погулять.

Когда вдова вышла из комнаты, Иван Осипович стал рассказывать осведомителю последние новости. Говорил он подробно. Видимо, капитан считал, что его агент должен знать, с чем ему предстоит столкнуться. Что ж, это верно, мысленно одобрил Лыков. Когда полицмейстер изложил последние показания Муллы-Азиза, Уралец заерзал.

– Так, – сказал он. – Я должен найти этого стервеца. Правильно?

– Да, но не только найти, но и выяснить, кому он теперь служит.

– Понятно. Разрешите потратить на это пару червонцев. Придется угощать людей…

– Конечно! – ответил Скобеев, протягивая осведу[60] банкноты. – Здесь тридцать. Сколько тебе понадобится времени?

– Несколько дней.

– Ну, с Богом!

Закаменный удалился так же, как пришел, – через сады. Но Иван Осипович не спешил допивать чай. Спустя десять минут дверь распахнулась, и в комнату шагнул пожилой сарт в зеленой чалме. Седобородый, с хитрыми глазами; одет в халат из серо-голубого константинопольского сукна. Серьезный дядька! Аксакал прижал одну руку ко лбу, вторую к сердцу, потом протянул обе руки капитану, сказав приветствие. Затем взялся за бороду и сотворил про себя молитву. Лишь после этого сарт повернулся к Алексею.

– Господин Лыков – чиновник самого генерал-губернатора, – пояснил гостю полицмейстер. – А это мой тамыр[61] Карымдат-ходжа Шамсутдинов. Он арык-аксакал Шейхантаура и очень уважаемый человек. Ак-суяк, «белая кость»![62] Его род ведет свое начало от халифа Усмана, зятя Мухаммеда!

Ходжа посмотрел на сыщика и одобрительно проворковал на чистейшем русском:

– Господин Лыков быстро соображает и метко стреляет. Злодея Еганберды он уложил, не утруждая себя беготней.

Алексей с Иваном Осиповичем не скрыли удивления: откуда аксакалу это известно? Но тот лишь отмахнулся:

– Ташкент – маленький город, все новости сходятся на базар.

– Вот и хорошо, тамыр, – обрадовался полицмейстер. – Меня интересует один человек. Помоги мне его найти.

– Как его зовут?

– Его зовут Исламкуль.

По лицу аксакала пробежала точь-в‑точь такая же судорога, как совсем недавно у Скобеева.

– Сын шайтана! Вы до сих пор его ищете? Говорят, участникам бунта обещана вскорости амнистия…

– Рядовым – да, их вот-вот простят. И даже из ссылки вернут. Но этого негодяя мы разыскиваем по другому делу. Я слышал, что Исламуль снова в городе.

– И натворил тут новых дел?

– Да. Он был связан с шайкой локайцев, которую мы недавно побили.

– Вот как! – воскликнул Карымдат-ходжа. – Где кровь, там всегда этот черный человек. Ты знаешь, что после холерного бунта он убежал к инглизам?

– К англичанам? – удивился Иван Осипович и со значением поглядел на Лыкова. Тот молча кивнул: мы на верном пути!

– К ним.

– Вот почему мы тогда его не поймали…

– Именно, – подтвердил аксакал. – Его укрыли за горами. Сначала те же локайцы, а потом он перебрался в Индию. С тех пор я ничего о нем не слышал.

– Исламкуль уже в Ташкенте, уважаемый ходжа. И опять творит зло. Поможешь мне?

Туземец встал, взял себя за бороду.

– Конечно, Иван-тюря. Русские и сарты должны жить в мире и согласии. А такие люди, как Исламкуль, нам мешают. Как только я что-то узнаю, сразу сообщу тебе.

Уже на пороге аксакал повернулся к Алексею и ткнул в него пальцем:

– Будь осторожен. Твои враги будут тебе мстить.

И ушел.

Ивана Осиповича очень встревожили последние слова Карымдата-ходжи. Лыков отнесся к ним спокойнее. Он уже привык, что его постоянно хотят убить… Но как быть с Ольгой? Безопаснее для вдовы, если сыщик съедет с квартиры. Однако Скобеев так не считал.

– Посмотрите в окно, – сказал он. – До крепости с ее гарнизоном сто саженей. На Махарамском проспекте пост городовых. Кто сюда сунется?

Обедали они у капитана на квартире. Его супруга сварила щи с говядиной, каких в этом городе нигде не поешь. По комнате величественно гуляли бухарские кошки – очень красивые, редкие и дорогие. Лыков думал, не купить ли ему пару таких на обратном пути. Пятьдесят рублей его не смущали, но как их везти? Да и обрадуется ли новым жильцам Василий Котофеевич Кусако-Царапкин? Котище, перешедший к Лыковым по наследству от Благово, постарел. Он уже не тиранил детей, а молча лежал весь день на брюхе и неохотно ел. Вот-вот помрет… Нет, пусть последние месяцы его жизни пройдут без потрясений, решил сыщик.

После чревоугодия сели за чайный стол. Хозяин сказал:

– Теперь надо ждать. Мы зарядили двух очень сведущих людей. Они в Ташкенте найдут хоть черта лысого, если таковой водится в этом городе. Особенно я надеюсь на аксакала. Мудрый человек и свой для сартов – ему скажут все. Опять же, «белая кость». У Карымдата-ходжи даже жена особенная. Она биби-хальфа. Знаете, что это такое?

– Женщина-мулла, образованная мусульманка. Большая редкость среди туземцев!

– Истинно так. Все семейство ходжи склонно сотрудничать с властью. Поэтому надо подождать.

– Можно ждать, но не бездельничать, – возразил Алексей.

– Ну-ка? Что вы предлагаете?

– Я все думаю: почему убили именно Тринитатского? Он просто подвернулся под руку или тут другое? Возможно, штабс-ротмистр чем-то мешал нашим злодеям-интендантам. И они заказали его курбаши.

Иван Осипович сник.

– Странно, что я сам не задался этим вопросом раньше… Эх, лучший сыщик Туркестана! Возле вас, Алексей Николаевич, я чувствую себя младенцем.

– Иван Осипович! Вы офицер, не ваше дело было жуликов ловить! Скажу без лести: я впервые встречаю военного человека, настолько способного к сыскной службе.

– Ну ладно… – утешился капитан. – Относительно вашей догадки: надо спросить у господ из штаба округа. Кстати, у нас сегодня встреча с ними по поводу английских происков.

Сыщики переступили порог кабинета генерала Хорошхина в шесть пополудни. Было уже безлюдно, немногочисленные золотопогонники валом валили на улицу. Генерал поднял трубку телефонного аппарата, сказал в нее одно слово. Вскоре явились двое. Первым зашел чернобородый сосредоточенный полковник. За ним как-то боком, словно смущаясь своего незначительного чина, проскользнул артиллерийский поручик с калмыцким желтым лицом.

Генерал представил их:

– Начальник отчетного отделения, Генерального штаба полковник Галкин. Прикомандированный к отделению поручик… – тут Хорошхин замялся.

– …Корнилов, – хором подсказали вошедшие офицеры.

Впятером они расселись вокруг обширного стола начальника штаба округа. Полковник разложил карту Памира, взглянул на генерала. Тот пояснил:

– Господин Нестеровский просил ввести вас в курс дела насчет происков англичан. Так?

– Именно так, ваше превосходительство, – почтительно ответил Скобеев. – Наше с господином Лыковым дознание выводит нас на связи неких туземных лиц с британцами. Что у нас с ними сейчас: война или перемирие?

Галкин сразу взял быка за рога:

– В наших отношениях постоянно что-то меняется. Чтобы понимать ситуацию, надо знать историю.

– Давайте с истории и начнем, – согласился Лыков. – Не от Адама и Евы, а хотя бы за последнее десятилетие.

Полковник покосился на генерала, тот кивнул:

– Валяйте, Сергей Сергеевич.

Штабист густо прокашлялся и разгладил пальцами карту.

– С вашего позволения, начну с 1887 года. Тогда в Ташкент тайно прибыл некий Дулен Сингх, наследник пенджабского престола. Он заявил обращение к государю. Ни больше ни меньше как Дулен предложил ему стать новым сюзереном Индостана. Принц утверждал, что уполномочен на это предложение почти всеми владетелями Индии. Они ненавидят англичан. Как только русская армия перевалит через Гиндукуш, принцы присоединят к ней трехсоттысячное войско.

Лыков уже слышал эту историю от друга, барона Таубе, и не удивился. А Скобеев ахнул про себя и уселся поудобнее. Словно собрался слушать одну из сказок Шехерезады…

– Государь рассмотрел просьбу Дулен Сингха и не дал ей ходу, – продолжил полковник. – Памир – это особенное место. Площадь его – почти 70 000 квадратных миль, а население – всего около 16 000 человек. Разумеется, и мы, и англичане смотрели на него, как на ворота в Индию.

– Ворота в одну сторону, для нас, – счел нужным пояснить поручик.

Хорошхин посмотрел на артиллериста неодобрительно. А Галкин, наоборот, согласно кивнул и продолжил:

– Сейчас наши с британцами посты разделяет небольшая полоска непроходимых гор и несколько мелких княжеств. Три из них некогда были данниками Кокандского ханства, и мы считаем их своими. Это Шунган, Вахан и Рошан. Вот они на карте. В 1883 году княжества захватил Бадахшан, в свою очередь вассал Авганистана, и почти десять лет держал там свои гарнизоны. Но есть и, так сказать, второй эшелон княжеств: Хунза, Нагар и Ясин. Вот, взгляните. Видите? За ними уже Кашмир. Поэтому англичане дрожат над ними, как над… не знаю даже, с чем сравнить.

– Дело не только в проходах, – снова подал голос артиллерийский поручик. – В этих местах разведаны богатые месторождения золота и нефрита. И англичане не хотят их уступать.

– Коммерция, и здесь коммерция! – подхватил полицмейстер.

– Но и большая политика тоже! – поднял палец Галкин. – Это старый кошмар Сент-Джеймсского кабинета: русские полки спускаются в долины Гиндукуша и атакуют… В Лондоне убеждены, что, лишившись Индии, Англия сразу скатится в разряд третьестепенных держав. А тут еще полковник Ионов дал им прикурить!

– Что Ионов? – насторожился Алексей.

– В девяносто втором году он с отрядом войск сильно отодвинул границу России на юг. Напомнив всем, что Шунган с Рошаном наши. Тогда же он поймал в горах двух британских… скажем так, путешественников. Хотя это были шпионы. Полковник предложил им выбор: или ехать в Лондон через всю Россию, или убраться назад, в Кашмир, и больше здесь не появляться. Дав об том письменное обязательство. Шпионы выбрали второе и были отпущены.

Прищучив англичан, Ионов взялся за авганцев. Те установили возле Иешил Гола военный пост и отказались уходить. Ионов пост уничтожил, командира его и часть гарнизона перебил. Одновременно владетель Хунзы тайно пообещал перейти под нашу руку и попросил оружия и инструкторов для обновления своей армии. Британцы совсем переполошились.

Надо признать, что меры они приняли быстрые и эффективные. Посреди осени, когда передвижения в горах почти невозможны, англичане провели маневр и захватили Хунзу. Их правитель Сафдар Али-хан бежал, само княжество присоединили к Кашмиру. Также был создан вспомогательный корпус из жителей Кашмира. Корпус расставил на границе усиленные гарнизоны. Обе стороны тогда всерьез готовились к войне.

Полковник перевел дух, потом продолжил:

– Надо напомнить, что в Памирах есть еще и третья сила – китайцы.

– И четвертая – авганцы, – вставил Лыков.

– Этих мы за самостоятельную силу не считаем, – парировал поручик Корнилов. – Они на поводке у Лондона.

Галкин кивнул:

– Точно так. А Цинская империя опасается за Синьцзян, и у нас с ними идет спор за хребет Сарыскол – вот он, на самом востоке Памира. Англичане пытаются столкнуть нас лбами, по давней своей сволочной привычке. Так что узел в горах завязался крепкий.

– И как его развязывать? – поинтересовался Иван Осипович.

– Я сейчас расскажу. Именно с этой целью – снять противоречия – государь повелел принять меры. В том же напряженном девяносто втором году были созваны Особые совещания. На них решили договориться и с китайцами, и с англичанами. Но раздельно и последовательно! И первыми шли китайцы.

Тут как раз на Альбионе пало консервативное правительство и Гладстон сформировал свой четвертый кабинет. Внутриполитический расклад сил изменился в пользу компромисса с русскими. Как следствие, была учреждена двухсторонняя комиссия по разграничению спорных территорий на Памире.

Но комиссия комиссией, а обе стороны не успокоились. Британцы быстренько вручили авганскому эмиру Абдур-рахману так называемый Ваханский коридор. Видите эту кишку на карте? Узкая полоса гористой местности отделила нас от Индии. В некоторый местах его ширина всего девятнадцать верст! Но это прокладка между нами и англичанами. Заодно с эмиром подписали соглашение о спорной восточной границе, чего не могли сделать много лет.

Ну а мы создали Памирский отряд под командой все того же Ионова. Там батальон пехоты, три сотни казаков и горная батарея. Немного вроде бы, но это особые части, обученные воевать в горах!

Лыков слушал начальника разведочного отдела с интересом. Чувствовалось, что человек на своем месте. Он свободно оперировал и военными, и географическими, и политическими терминами, сыпал фамилиями и фактами. Надо будет дома спросить о нем у Таубе, подумал Алексей…

– Сейчас идут дипломатические консультации, – продолжил полковник. – Военных туда не пускают, судачат дипломаты. Может, оно и к лучшему…

– Это почему? – обиделся генерал Хорошхин.

– Да некоторым из нас кресты и чины подавай, а в мирное время где их взять? – съязвил Галкин. – Требуют войну, готовы ее из пальца высосать. Нет, Михаил Павлович, уж пусть работают дипломаты!

– В какой стадии консультации? До чего уже договорились? – спросил Лыков. – Или вас держат в неведении?

Разведчики одинаково усмехнулись.

– Англичане требуют, чтобы мы ни под каким видом не переходили реку Мургаб, – показал на карте полковник. – А взамен обязуются не покидать пределов Гилгита, Ясина, Мастуджа и Читрала. Хунза и Нагар становятся британскими протекторатами.

– То есть границей объявлена тридцать восьмая параллель, – пояснил поручик. – И мы отказываемся от всяких претензий на памирские горные проходы.

Галкин в этом месте счел необходимым сообщить:

– Поручик Корнилов имеет особые таланты к разведочной службе. Мы забрали его из Туркестанской артиллерийской бригады в отчетный отдел. Сейчас Лавр Георгиевич готовится поступать в Академию Генерального штаба. Закончит – и вернется сюда. Он очень нас усилит.

Лыков не удержался и сострил:

– Если поручика переодеть туземцем, то и грима никакого не надо – сойдет за своего.

– Я уже думал об этом, – невозмутимо ответил Корнилов. – Языки надо подучить. И можно в горы… Пока я знаю лишь немецкий, французский и английский, а нужно еще парочку местных освоить[63].

Лыков смутился: он с грехом пополам мог изъясняться только по-французски. И то Варвара Александровна корчилась от смеха…

– Вернемся к нашим баранам, – продолжил полковник Галкин. – Сейчас мы с англичанами как никогда близки к достижению соглашения. И обе стороны не заинтересованы в каких-то происшествиях на границе, в конфликтах. Активных действий не будет. А вот шпионаж никуда не делся. И, если есть возможность разжечь недовольство среди русских туземцев, все средства хороши. Секретный и политический департамент Индийского офиса – так называется британская разведка в Индии – без дела не сидит. Возглавляет ее генерал-майор Брэкбери, умный и решительный человек. Этот в носу не ковыряет!

– Что, британские лазутчики по-прежнему шастают по Памиру? – уточнил сыщик.

– По Памиру, Алексей Николаевич, сейчас кто только не шляется, – хмыкнул поручик Корнилов. – Пальцев не хватит загибать! В прошлом году приезжал французский путешественник барон де Понсэн. Только отбыл, явился британский охотник Ролф Кабболд. Хотя он такой же охотник, как я муэдзин… А в этом году? Голландский граф де Билан, британский лорд Кёрзон, швед Свен Гедин… Как мухи на мед. А еще разведывательные отряды, отдельные лазутчики, картографы-пундиты. Три великие империи столкнулись лбами на Памире! Боюсь, не было бы крови…

– Спасибо, стало понятнее, – объявил Иван Осипович. – Но вот конкретный вопрос. Шпиона, или связного, или иного английского прихвостня по имени Исламкуль вы не встречали?

– Исламкуль? – переглянулись разведчики. – Нет, такое имя нигде не проходило…

– А Юлчи-куса из Джизака?

– Этот нам известен, – нахмурился полковник Галкин. – Пропаганду вел, дервишей-зачинщиков привечал… Беспокойный. По косвенным признакам, он резидент британцев в Джизаке. Мы переводили тут его корреспонденцию. Кстати, часть бумаг была не на арабском, а на пушту. Этот язык используют для переписки английские шпионы. Вы нашли в наших переводах что-нибудь интересное?

– Да. Юлчи имел касательство к убийству русского переселенца.

– Зачем это британцам? – удивился поручик Корнилов.

– Пока не могу сказать, – важно ответил полицмейстер. – Распоряжением генерал-губернатора дело, которое мы сейчас дознаем с господином Лыковым, засекречено. Но связь есть. Убито несколько русских, в числе которых даже один офицер. И о нем я бы тоже хотел спросить. Ваше превосходительство, вы знали штабс-ротмистра Тринитатского?

– Да, он служил в топографическом депо.

– Соблаговолите дать ему характеристику.

– Ну… грамотный и культурный человек. Видно, что петербургского закала, из военной семьи. Отец его – полный генерал![64]

– Не было ли с ним связано каких-то историй, скандалов?

Хорошхин озадаченно посмотрел на капитана.

– Странно, что вы об этом спросили… Я только единожды беседовал со штабс-ротмистром, и тема была как раз такой… неприятной.

– Можем ли мы узнать подробности?

Начальник штаба стал рыться в своем столе, приговаривая:

– Сейчас… где же оно у меня?.. не то… не то…

Сыщики молчали, но чуяли, что задали правильный вопрос.

– Вот! В феврале этого года штабс-ротмистр Тринитатский ездил в Казалинский уезд на съемки. По возвращении он неожиданно попросился ко мне на прием и подал рапорт. В нем было сказано, что офицеры окружного интендантского управления скупают провиант для нужд армии по завышенным ценам!

– Эдак-то повсюду! – удивился полицмейстер. – Надо же кормить казенного воробья![65]

– Конечно! – горячо, даже как-то торопливо, согласился с ним генерал-майор. – И я пытался объяснить сие правдолюбцу. Он там, в столицах, жизни не нюхал. Узнал, как оно бывает, и удивился. И написал бумажку, от которой никому хорошо не станет, а станет только плохо. Я предложил штабс-ротмистру забрать свой глупый рапорт. Но он отказался.

– Там были имена и факты? – спросил Лыков.

– Да, кое-что. Офицеры окружного интендантского управления капитан Веселаго и подъесаул Кокоткин обвинены в том, что скупали у сельских хозяев уезда овощи, бараньи выделанные шкуры, зелень. Цены при этом завышали более чем втрое. Разницу на бумаге отдавали поставщику, на деле клали в карман.

– Старо как мир… – пробормотал Алексей. – И это возмутило молодого офицера до такой степени, что он решился на открытые действия?

– Полагаю, густые эполеты отца его успокаивали, – неприязненно заявил полковник Галкин. – Знал, что его не тронут – побоятся.

И добавил через секунду:

– Поймите, и я возмущен! И поручик Корнилов, и генерал-майор Хорошхин, да и вся армия! Но тут жест, а не польза. Скандал, а не борьба за правду. Донос, а не рапорт.

– А как надо было? – не удержался Лыков.

– Я не знаю… Но не так!

Все помолчали, потом Скобеев сказал:

– И что же случилось дальше?

– Дальше? – переспросил Хорошхин. – Дальше я дал ход рапорту штабс-ротмистра Тринитатского. После того как он отказался его отозвать. Довел его до сведения командующего войсками округа. Вревский переслал бумагу генерал-лейтенанту Ларионову, а тот вернул мне. Круг замкнулся.

– Никаких последствий?

– Разумеется! – желчно ухмыльнулся начальник штаба. – Если не считать резолюции, которую Ларионов наложил на рапорт штабс-ротмистра. Вот она, читайте.

И он протянул злосчастную бумагу полицмейстеру. В углу красным карандашом было написано:

«Передайте Тринитатскому, что ему с такими воззрениями будет трудно служить в Туркестанских войсках».

– Да… Человека не только не выслушали, а еще и обвинили. Грязь какая! – сдержанно прокомментировал Лыков.

Все три офицера в разных выражениях, но выразили свое несогласие с этими словами. Общий смысл был такой, что сор из избы не выносят, плетью обуха не перешибешь, и у воды да не напиться…

– А потом его убили, – завершил мысль сыщик.

– Не за эту же бумажку! – возмутились штабисты, но здесь капитан Скобеев уже встал на сторону Алексея.

– Все может быть, – внушительно заявил он.

В кабинете сразу повисло тягостное молчание. Иван Осипович понял, что сболтнул лишнее, и стал юлить:

– Господа, дело засекречено. Оставьте его полиции. Полиция у нас – та же армия, я такой же офицер, как и вы, обычаев офицерского товарищества не нарушу.

Тут вдруг неожиданно заговорил поручик Корнилов:

– В начале марта я стал свидетелем ссоры Тринитатского с Веселаго и Кокоткиным.

– Где?

– В Офицерском собрании. Случайно, мимоходом.

– Они угрожали штабс-ротмистру? – догадался Лыков.

– Угрожали, но тем, чем имели право угрожать – дуэлью.

– А что Тринитатский?

– Сказал: присылайте секундантов, я вас не боюсь.

– Чем все закончилось?

Корнилов ответил не сразу.

– У меня сложилось впечатление, – сказал он, тщательно выбирая слова, – что интенданты сами перепугались такого ответа. Они полагали, что топограф побоится ссориться со столь влиятельными в гарнизоне людьми. А он отшил. Так отшил, что любо-дорого! Оружие, сказал он, выбирает тот, кого вызвали. А я стреляю без промаха. Вызывайте! И ребята побледнели…

Скобеев встал, вытянул руки по швам.

– Ваше превосходительство! Мне понадобится копия рапорта Тринитатского.

– Сделаем.

– Мы с надворным советником Лыковым получили очень много полезных сведений. Благодарим! А теперь разрешите откланяться.

– Одну минуту, – вдруг остановил полицмейстера сыщик. – У меня последний вопрос к господам военным. Не видят ли они опасности в том, что в семье генерал-губернатора на… видных ролях присутствует англичанка? Возможна утечка важных сведений. Разве не так?

Скобеев разинул рот. Генерал с полковником смутились. А поручик и ухом не повел.

– Субординация не позволяет нам обсуждать этот вопрос, – сказал он. – Но, если кому-то интересно мое личное мнение, то так нельзя. На столе генерал-лейтенанта Вревского секретные бумаги можно в стопки складывать! А тут какая-то мисс Грин. Никто даже не знает, откуда она взялась.

– Барон привез ее из Петербурга, – сдержанно пояснил Галкин. – До того дамочка пользовала товарища министра государственных имуществ. Рекомендации хорошие… черт ее дери!

Начальник штаба округа наконец взял себя в руки.

– На правах старшего в чине я закрываю совещание. Всего хорошего, господа сыщики!

Когда они вышли на улицу, Иван Осипович накинулся на Лыкова:

– Кой черт дернул вас за язык, Алексей Николаевич? Эдак мы с военными поссоримся. А тут без их помощи никуда…

– Но вопрос-то правильный! Мы ищем шпионов в туземных закоулках. А они, возможно, в доме самого генерал-губернатора!

– Это не нашего ума дело! Кто позволит копать под высшее лицо в крае? И вообще, вы уж того… осторожнее, пожалуйста. Уедете, а мне здесь служить[66].

– Да, вы правы, простите, – спохватился Алексей. – Бессмысленно интересоваться мисс Грин. А для вас и небезопасно. Вернемся, как сказал полковник Галкин, к баранам. Вы помните ответы разведчиков?

– А как же. Все сходится! Все под одно идет! Интенданты решили и рот опасному человеку заткнуть, и труп его себе на благо использовать!

– Но убить сына члена Совета военного министра… – усомнился Лыков. – Как они не побоялись? Знали ведь, что отец этого так не оставит!

– Инженер-генералу семьдесят девять лет! – парировал Скобеев. – В таком возрасте в нужник лакеи водят. Ехать в Туркестан, летом, в самое пекло – для старика равносильно самоубийству. Никак не могли предположить интенданты, что он решится на это.

– Видимо, так и было, – согласился Лыков. – Но мы не сможем доказать причастность интендантов к убийству штабс-капитана. Одними только бумажками и предположениями – не сможем. Отцу этого будет мало. Надо, чтобы кто-то из них сознался. А кто сознается?

– Кокоткин – никогда! Генерал Ларионов, скорее всего, только покрывает. Веселаго? Я с ним почти не знаком.

– Зачем гадать! – махнул рукой Алексей. – Вот что, Иван Осипович. Давайте дознавать, как полагается. Есть маленькие люди, которые могут быть очень полезны.

– То есть? – не понял полицмейстер.

– Ну, писаря, конюхи, вольнонаемная прислуга… Надо подставить к этим негодяям своих людей. Пусть Кокоткину заменят денщика. Под благовидным предлогом. А к генералу Ларионову в дом внедрят агента на место лакея или хоть дворника. Чем ближе к телу, тем лучше.

– Понял! Надо срочно доложить вашу идею Нестеровскому.

Дальнейшие несколько дней прошли в ожидании. Однажды явился довольный Уралец и сообщил, что обнаружил могилу Исламкуля! Бедняга уже два года, как покоится на кладбище Парваз-ата. Утонул в арыке во время холерных беспорядков и честь честью похоронен.

Иван Осипович поднял своего агента на смех:

– Эх ты! Нашел покойника! Исламкуль жив и здоров, его видели недавно в шайке локайцев! Это он следы заметал, когда его искали для предания суду. Ищи по новой, чильманда!

Обескураженный освед удалился, бранясь себе под нос. Особенно его задело таинственное слово «чильманда». Алексей спросил у полицмейстера, и тот пояснил. Чильманда, сказал он, это туземный бубен. И называют так в Ташкенте болтунов…

Попив чаю, Лыков уселся напротив капитана и сказал:

– Как много всего растет из тех холерных беспорядков! Расскажите мне о них.

Полицмейстер взглянул на сыщика с непонятной тоской:

– А может, не надо? Два года уж прошло…

– Рассказывайте. Поверьте опытному человеку, что надо.

Иван Осипович покачал седеющей головой.

– Э-эх… Там войска в толпу стреляли…

– Слышал, и что?

– Это ведь я был. И моя рота…

Подбородок у капитана дернулся, плечи опустились, как крылья у подбитой птицы.

– Но ведь приказ! Что я мог?

– Иван Осипович! Там был бунт?

– Конечно, бунт!

– Сарты сами не расходились?

– Я… поверьте, Алексей Николаевич, вот святой истинный крест! Я им четыре раза приказал разойтись! На их языке, я хорошо его знаю! Предупредил, что иначе буду вынужден открыть огонь. А они в нас камнями! Четыре раза! Что я мог? Что я еще мог?

– Вы были не лесоторговец, а офицер, у которого приказ. И вы исполнили свой долг. Нечего здесь даже обсуждать! Давайте рассказывайте.

– Вы так считаете? – просветлел Скобеев. – Я и сам тоже… Но нет ли тут самооправдания?

– Иван Осипович! – прикрикнул сыщик. – Говорите уже!

– Да, да, вы правы! Значит, про бунт… Летом 1892 года началась у нас холера. Пришла она с юга, из Авганистана. И очень быстро добралась до Ташкента. Я тогда командовал ротой в своем родном батальоне, и нас оставили в городе для караульной службы. Все же здесь управление краем, постов много! А прочие войска гарнизона, как и полагается, убыли в лагеря. Это тридцать пять верст от Ташкента, у села Троицкое. Вот. Все ушли, а мы остались. И тут эта зараза подступила…

Тогда в туземной части города, я уж вам рассказывал, были другие порядки. Всем заведовал главный аксакал Иногам-ходжа Умриаходжинов. Ему подчинялась полиция, казии, все пятидесятники в махалля были его ставленники. Русская власть и знать не знала, что там делается. Вдруг люди начали умирать. Холера! В мае, как только ушли войска. Будто нарочно кто подгадал! Мёрли сначала по три-пять человек в день, потом счет пошел уже на десятки… И знаете, сарты хоронили их прямо у себя во дворах!

– Как во дворах? – поразился Лыков. – Холерных покойников – возле дома?

– Точно так! Начальник города полковник Путинцев издал приказ: погребать умерших от болезни лишь после медицинского освидетельствования. И только за городом, на специально созданных для этого кладбищах. Но ничего из этого приказа туземцы не исполняли.

– Почему?

– Эх… Много в этом было и вины администрации. Докторов-то раз-два и обчелся. А тут эпидемия. Когда они всех обойдут! По два-три дня лежали мертвые, ожидая доктора. А шариат обязывает хоронить в день смерти! Это раз. Второе – кладбищ самих тоже не хватало. Обещали четыре открыть, чтобы у каждой даха было по своему погосту, а волокита, то да се… И открыли одно на всех. Причем далеко, несколько верст от городской стены. А нести мертвых надо на себе. И начались недовольства. Тут еще покойников велели в могилах пересыпать известью. Темный люд стал кричать, что такие посыпанные в рай не попадут! К тому же дыни как раз поспели. Ну все против нас…

– При чем тут дыни? – опешил Лыков.

– Туземцы едят их в огромных количествах – и через то заражаются. Там же никакой гигиены в помине нет. Руки не моют, пищу тоже… Двор любого сартовского дома – просто клоака. На чем уж вы меня перебили?

– Что мертвых велено было пересыпать известью.

– Да! Этим, сразу скажу, воспользовались фанатики. Русских они всегда ненавидели, но до поры молчали. А тут такое дело! И стали они распускать разные слухи. Что власти отравили воду в арыках и смерть идет от этой воды. Что доктора в больницах умерщвляют правоверных. Что солдаты выкапывают трупы из могил. И прочий вздор… А мы и знать не знаем! Туземный Ташкент для нас тогда был как бы другой мир. И до русского уха доходило лишь то, что соизволил сообщить Иногам-ходжа.

Ну и прорвало! 24 июня все случилось. Недовольство сначала было направлено против главного аксакала. С утра толпа собралась громить его дом, а он уже сбежал в русскую часть. И люди пошли туда. Человек примерно с полтысячи всякой рвани двинулись к канцелярии начальника города. Шли они шумно, но никого не трогали, только кричали. И на Соборной улице встретили полковника Путинцева. Он ехал верхом в свою канцелярию; дело было в десять часов утра.

Окружили туземцы Степана Романовича и давай у него требовать. Чего? Чтобы выдал им для расправы Иногама. И попутно высказывали свои неудовольствия насчет докторов и кладбищ. Полковник ответил, что на улице он ни о чем разговаривать не будет, и предложил пройти в присутствие. Толпа согласилась и двинулась туда. Все было спокойно! И даже уже появилась надежда, что бунтовщики благоразумно разойдутся, получив ряд обещаний. Но зачинщикам-то нужен был бунт! Им подавай кровь! И когда Путинцев спешился и вошел в ворота канцелярии, на него вдруг напали. Устроили это провокаторы, в числе которых был и наш Исламкуль.

– Сильно досталось полковнику?

– Нет, слава Богу. Следует признать, что отделался он легко. Сбили с ног и принялись колотить чем попало. Да не рассчитали! Сразу навалили на него сверху нескольких близстоящих своих же и отлупили их! А Путинцев под кучей отлежался. Все заняло лишь пару минут. Толпа ворвалась в канцелярию, разгромила ее, нахавозила, бумаги пожгла. И побежала обратно к своим домам. Степан Романович к этому времени уже пришел в сознание, поднялся… Как сейчас его вижу: без фуражки, на лице кровь, в руке шашка. Седая борода висит клочьями. И ревет, как медведь: «Всех порублю, сукины дети!» Храбрый был человек и достойный начальник города. Жаль, что его сделали козлом отпущения.

– А вы-то как там оказались?

– Я просто шел мимо. Возвращался из Контрольной палаты, где проверил посты и расписался в постовой ведомости. Как увидел, что полковника мутузят, тоже с шашкой наголо ринулся на толпу… Меня самого там, наверное, побили бы, но тут набежали писаря из штаба округа. С кольями.

– С кольями?

– Да. Разобрали забор вокруг Константиновского сквера, и на выручку! И погнали эту толпу именно они, писаря! Погнали назад, за канал Анхор. Да, надо еще сказать: начальства в тот день в Ташкенте не было. Генерал-губернатор барон Вревский изволил отдыхать на Чимгане. А военный губернатор Сыр-Дарьинской области генерал Гродеков жил на загородной даче. Войска же, напомню, все в лагерях. Да…

Иван Осипович перевел дух. Было видно, как не хочется ему говорить о своей роли в разгоне бунтовщиков. Но он решил изложить все до конца.

– Гродеков был, как всегда, молодцом. Вот достойный человек! Всю жизнь в войсках, Академию Генерального штаба закончил, георгиевский кавалер! А характер просто железный. Когда ему сообщили о случившемся, он отдал приказ: караульной роте и казакам, сколько их там было, разогнать толпу. Мы уже прижали туземцев к мосту через канал. Но толпа встала и дальше не уходит. Даже наоборот, готовится нас атаковать! Опять появились эти дервиши в высоких шапках. И кричат: «Газават!» Из туземных кварталов начало подтягиваться к ним подкрепление. А ведь там сто тысяч человек! Мы же всегда держим это в голове! Представляете? Войск одна неполная рота, а против нее могут выйти сто тысяч! Если я, штабс-капитан Скобеев, сейчас этот бунт в зародыше не подавлю…

Ну, стал я их уговаривать. Четыре раза крикнул, чтобы расходились, иначе будем стрелять. А их все прибывает и прибывает. Тут в нас полетели камни. Сразу семь человек у меня ранило. И так солдат мало, а еще это! Нас ведь всех камнями забьют! Делать нечего, скомандовал я залп…

Полицмейстер сидел красный, взъерошенный и крутил в руках заштопанную фуражку.

– Вы же видели, Алексей Николаевич, как стреляют в Первом Туркестанском стрелковом батальоне!

– Видел. На «сверхотлично».

– Вот! Роты в нашем округе содержатся пусть не по военному штату, но по усиленному! Значит, в роте 180 человек[67]. Ну, часть на других караулах, но до ста ружей у меня там было. Дали мы всего два залпа. Как вы думаете, сколько положили бы мои стрелки народу, если бы я хотел крови? В условиях, когда перед ними толпа и каждая пуля найдет цель?

– Двести человек бы и положили!

– Именно! А убито было десять человек.

– Десять? – не поверил своим ушам Лыков.

– Десять, – повторил капитан. – И семь или восемь ранило.

– Верх гуманизма, – лаконично оценил сыщик.

– И я так считаю. Ну, после залпов туземцы наконец побежали. За ними устремились все кому не лень. Кроме моих стрелков… Казаки, за казаками – писаря с кольями, следом – русские торговцы с Воскресенского базара, с гирями и топорами… Именно они побросали в канал Анхор много народу. Берега там, видели, высокие и глинистые. Утонуло восемьдесят человек. И стало в Ташкенте тихо…

На другой день приехал барон Вревский, заслушал начальника области, сказал, что полностью одобряет его действия. И уехал обратно отдыхать. Вот легкомысленный! В городе бунт, десятки трупов, а ему тут дела не нашлось!

Потом был суд. Привлекли шестьдесят подозреваемых, из них осудили только двадцать пять. В том числе и Иногама-ходжу Умриаходжинова. Восьмерых приговорили к смертной казни, но генерал-губернатор заменил ее бессрочной каторгой. Спасибо, вмешался Абдул Касым-хан. Это был самый уважаемый ишан в Ташкенте. Он пользовался огромным авторитетом, и заслуженно. Ишан передал генерал-губернатору записку, где объяснил причины бунта. Там было сказано, что сарты восстали не против царской власти, а лишь хотели сохранить законы шариата. Записка подействовала – тут опять заслуга Нестеровского. Он объяснил барону, в каком виде тот предстанет перед Петербургом, если начнет раздувать дело. Ведь именно ошибки администрации были причиной бунта! Вревский долго ломался, хотел даже судить самого Абдула Касым-хана, но передумал. Тем более что ишан вскоре помер. И в итоге ответили за все два человека. Путинцева переместили с города Ташкента на Ташкентский уезд. А Гродекова перевели в Приамурский край. Меня же вызвал Константин Александрович Нестеровский и сказал: берись, Иван Осипович, за важное дело. Создавай новую туземную полицию под своим началом. С тех пор я полицмейстер старого города. Ну и капитана дали – за то, что не растерялся…

– А Исламкуль?

– Он пропал. Когда вели следствие, на него многие указали, как на зачинщика. Ходили слухи, что он то ли утонул в арыке, то ли бежал в Хиву. И вот – сыскался теперь в Ташкенте!

Когда капитан Скобеев примчался в переулок Двенадцать Тополей, там уже было полно народу. В домик вдовы набились соседи, городовые, ходил никому не нужный врач… В углу притулился связанный «курьер» в полицейской форме. А у крыльца лежал мертвый туземец огромного роста, который так и не выпустил из гигантских кулаков кинжал и револьвер.

Растолкав толпу, капитан пробрался в гостиную. Там на диване лежала хозяйка. В ногах ее сидел Лыков с перебинтованной головой. Увидев Ивана Осиповича, он растерянно сказал:

– Я же велел ей уйти! Почему она не послушалась?

– Боялась вас лишиться.

– Но ведь бой! Что там делать женщине? Только мешала… Я же сказал определенно! Меня всегда слушаются. Всегда! А эта не ушла.

Сыщик замолчал. Капитан хотел что-то произнести, но Лыков снова стал оправдываться:

– Я и подумать не мог, что она войдет в шинельную. Полагал, что уже в дальних комнатах. Почему она не послушалась?

– Что с ним? – спросил полицмейстер у подвернувшегося доктора.

– Ничего страшного. Пуля отбила от косяка порядочную щепку, вершков пять длиной. И эта щепка сильно ударила его в голову. Огнестрельных ранений нет.

– А?..

– Убита наповал. Даже не мучилась.

Иван Осипович выгнал всех из комнаты, они с Лыковым остались вдвоем. Если не считать лежащей без движения Ольги… Сыщик вдруг рассердился:

– Ну как можно быть такой легкомысленной? Ну как можно не слушаться? Я велел же уйти! Все было бы хорошо! Что, я не справился бы с этим отрепьем? Справился. И она была бы сейчас жива. Не могу, не могу понять!!!

– Ольга Феоктистовна боялась вас лишиться, – повторил капитан. – Вы не можете понять ее, а она не сумела понять вас. Как это – уйти, когда вам угрожает опасность?

– Иван Осипович, но ведь мне всю жизнь угрожает опасность! Что она могла сделать, чем помочь?

– Ничем. Только быть в эту минуту рядом.

– Но этого не требовалось!

– Вот тут вы оба и не сообразили, – грустно пояснил капитан. – Она влюбилась, когда уже не надеялась ни на что. И как вдруг лишиться такого счастья? Только вместе с жизнью, не иначе… Она же не знала, что вы в семи водах вареный. А если бы и знала? Все равно бы не ушла никуда. Ольга и Володю до последнего спасала.

Они помолчали, потом Иван Осипович вздохнул с какой-то утробной, непередаваемой тоской.

– Вам-то еще ничего. Вы ни в чем не виноваты. Кругом только моя вина.

– Ваша? Я не защитил, а вина ваша?

– А чья же? Кто поселил вас здесь? Я. Зная все опасности розыска… И я затем, после предупреждения Карымдата-ходжи, не принял его слова во внимание. Как теперь жить?

Два бывалых человека долго молчали. Рядом лежала женщина, совсем недавно живая и полная сил. Ольга как-то быстро подурнела, лицо стало темнеть, черты его огрубели. Пора было уходить, оставить мертвое мертвым, а самим двигаться дальше. Первым это высказал Иван Осипович:

– Все! Надо их найти.

Во взгляде Лыкова впервые появилось что-то осмысленное.

– Надо. Найдем и убьем, хорошо?

– Нет, сначала допросим.

– Но потом все равно убьем! – заупрямился Лыков.

– Потом конечно, – согласился, как с маленьким, полицмейстер. – Только сперва надо сыскать. У нас один пленный и один мертвый. Мертвяк приметный, такого мы быстро опознаем.

– А тот, которого я оглушил? На нем полицейский мундир!

– Мундир-то наш, а вот человек не наш, – пояснил Иван Осипович. – Вас заманивали в ловушку. И ведь русского для этого дела подобрали! Давайте узнаем, кто он.

Сыщики вышли в соседнюю комнату. Лыков немедленно взял «курьера» за грудки и сказал:

– Ну-ка, сволочь. Излагай с подробностями.

Пленный только поглядел в его бешеные глаза и сразу стал признаваться.

Он оказался писарем из окружного интендантского управления. И не просто писарем, а приближенным к Веселаго и Кокоткину. Участвовал в их махинациях, держал связь с сообщниками. Теперь он получил приказание от подъесаула одеться в полицейскую форму и выманить Лыкова из дома. Еще один соучастник попал в руки дознания.

Писаря увезли все на ту же батальонную гауптвахту. Скоро там не останется места для арестованных… А Скобеев с Лыковым отправились на Джаркучинскую, где во дворе положили труп застреленного неизвестного. В его карманах отыскались динамитный патрон и фитиль Бикфорда. Видимо, смерть была уготована всем обитателям дома в переулке Двенадцать Тополей… Городовые пошли по махалля, вызывали илик-баши на опознание. Приходили заспанные сарты, смотрели на тело. А Лыков с полицмейстером смотрели на них. Алексей сидел, качался, как припадочный, и думал: а ведь должна была быть особенная ночь. И вот… вот такая вышла ночь… Наконец под утро пятидесятник махалля Пчакчи дрогнул под взглядами сыщиков.

– Знаешь его? – сразу вцепились они в илик-баши.

– Да, – нехотя признался сарт. – Его зовут Джабар, он служит в охране шейха Абду Вахад Ходжи Сеидова.

Так Алексей впервые услышал имя ишана. Не прошло и двух часов, как то же имя назвал Закаменный. Он вызвал начальство запиской на постоялый двор Полыгалова и там сообщил важные сведения. Исламкуль действительно в городе! Он командует охраной ишана Ходжи Сеидова и скрывается в его доме. А дом этот никакой не дом, а настоящий бастион, хоть и из глины. Расположен он возле мечети Караташ, обнесен высоким дуваном. Сколько внутри народу, никто не знает.

Полицмейстер выдал агенту пятьдесят рублей, поблагодарил и отпустил. Сыщики вернулись в управление полиции. Иван Осипович делал все машинально, без прежней энергии. Но наконец он стряхнул с себя тоску.

– Алексей Николаевич! Приближаемся к разгадке.

– Да? Тогда расскажите мне об этом шейхе. Вы что-то уже имели на него?

– Напрямую нет. Так, слухи… А слухов в Ташкенте всегда много. И некоторые распускают намеренно, чтобы ввести власти в заблуждение. Поэтому я не очень верил.

– А теперь?

– Теперь они получили подтверждение. Итак, Абду Вахад Сеидов. Помните, я говорил, что в городе живут шестьдесят ишанов и все вроде как востребованы?

– Да, помню.

– Ишан – это духовный наставник, вероучитель. Ему полагается делать подарки. Благодаря этому обычаю все ишаны становятся обеспеченными людьми. Но у кого-то больше учеников, у кого-то меньше! Есть популярные и не очень. А самым авторитетным из всех был Абдул Касым-хан. Который остудил палаческий пыл барона Вревского.

– Но он ведь умер.

– Да, два года назад. Касым-хан имел огромное, просто неисчислимое количество мюридов. И собрал за свою жизнь богатства, не поддающиеся даже приблизительной оценке. Миллионы, там были миллионы! Вдруг в ноябре позапрошлого года ишан скоропостижно умирает.

– А капиталы?

– Капиталы переходят по наследству, – пояснил Скобеев.

– Место ишана передается его детям?

– Нет. Оно наследуется хальфой. Хальфа – это помощник ишана, старший ученик и будущий ишан. Он организует джагрии – молитвенные собрания, следит за поступлением подарков, ведет всю переписку. В целом хальфа как бы начальник штаба у своего шейха.

– Понятно. И что, этот Ходжи Сеидов был хальфой у Касым-хана?

– Да.

– И после неожиданной смерти учителя взял да и унаследовал все его богатства. Так?

– Хм, вы полагаете, тут нечисто? – сразу насторожился полицмейстер.

– Где на кону большие деньги, там всегда нечисто. Полиция изучала смерть Касым-хана?

– Нет. Кто бы нам позволил? Это дела религиозные, внутринародные. Сарты туда никого не пускают.

– И съели? Никто ничего не шептал? Не было порочащих нового ишана слухов? Сами только что сказали, что Ташкент этим славится.

– Слухи были очень невнятные, – признался Скобеев. – Такие невнятные, что не зацепишься. А потом, не мое это дело. Как я тогда полагал… Пусть туземцы сами делят, как хотят, свои деньги. Нам-то что с того? А теперь выясняется, что полицмейстер должен знать все. Потому как из денег и влияния потом прорастают заговор и измена.

– Так что были за слухи? – уточнил Алексей.

– Ну, Абдул Касым-хан как раз закончил очередную чиллю. Помните? Это сорокадневное моление, когда ишан не выходит из комнаты. Во время чилли количество подарков и денег сильно увеличивается. Они буквально текут в дом ишана рекой. Каждый день на почту ходит специальный человек и получает там денежные пакеты и переводы. А тут еще Касым-хан отвел от людей большую беду, не дал арестовать многих и многих. И они были ему очень благодарны.

– Так что наличности в доме ишана скопилось видимо-невидимо, – подытожил Лыков.

– Совершенно верно. Когда чилля закончилась, Касым-хан вернулся к обычному образу жизни. В том числе стал полноценно питаться. Во время моления он ограничивал себя в пище, а тут снова стал есть все. И перед разговением выпил замзамской воды. Знаете, что это такое?

– Да, – ответил сыщик. – Это вода из святого источника Замзам в окрестностях Мекки. Паломники привозят ее домой в запаянных жестянках и пьют как лекарство. А также по окончании поста Рамазан.

– Верно, – подтвердил полицмейстер. – Вот из такой жестянки и выпил воды Абдул Касым-хан. После чего вскоре скончался.

– И никто ничего не заподозрил?

– Разумеется! Ведь умереть, выпив замзамской воды, означает для мусульманина очень хороший конец! Аллах призвал своего раба. И дал ему место в раю. Такая смерть лишь подтвердила святость Касым-хана!

– Все понятно, – резюмировал Лыков. – Согласны со мной?

– Да, сейчас мне тоже кажется, что эта смерть была неслучайной.

– Ходжи Сеидов убил своего учителя и завладел всем его богатством. Куда шейх девал полученные деньги?

– Всегда и везде это решает сам ишан, – ответил Иван Осипович. – Никто не вправе ему указывать. Большинство ишанов расходуют собранные средства на себя. Живут, как сыр в масле катаются. Это же выгоднее любого предприятия! Не надо хлопок выращивать, за урожай переживать… Сиди, толкуй Коран и греби деньги лопатой.

– Ну не все так просто, – возразил Алексей. – Иначе половина населения записалась бы в ишаны! Нужны таланты, грамотность, умение внушать веру.

– Всего этого было в избытке у старого ишана, Абдула Касым-хана. И ничего такого, или почти ничего, нет у его сменщика Ходжи Сеидова. Число его мюридов постепенно тает, как я слышал. Люди уходят к другим ишанам, разочарованные.

– И Сеидов решил улучшить дела, пустив капиталы в земельные спекуляции, – развил мысль капитана Лыков. – При помощи вороватых интендантов.

– Вы полагаете, он стоит за всем этим?

– Ну а кто же? Давайте по полкам разложим.

– Давайте, – согласился Иван Осипович.

– Итак. Что мы знаем достоверно?

– Что?

– Начальником личной охраны Сеидов выбрал Исламкуля. Это ведь высшая форма доверия! Он ему свою жизнь доверяет!

Капитан согласно кивнул. Сыщик продолжил:

– Исламкуль, в свою очередь, враг русской власти, зачинщик беспорядков и недавний беглец. Далее. Именно Исламкуль дал заказ шайке локайцев на убийство штабс-ротмистра Тринитатского. И он же последние полтора года скрывался в Индии. Наверняка письма за перевал… как его?

– Сухсурават.

– …писаны его рукой.

– Пока не доказано, но вполне возможно, – опять кивнул Иван Осипович и подхватил нить рассуждений. – Теперь вот еще факты. У интендантов было столкновение с Тринитатским. Они пытались его запугать – не вышло. Рапорт последствий не получил, но штабс-ротмистр оставался опасен.

– Из-за своего отца, члена Совета военного министра, – поддакнул Лыков.

– Именно. Беспокойного человека решили убрать, да еще и деньжат заработать. Землю на том месте купил Кокоткин! Через свою мамашу. Это убийственный факт.

– И в смерти несчастного топографа-правдолюбца все нити сошлись, – завершил мысль Алексей. – В один узел завязались и воры-интенданты, и неудачливый ишан Сеидов, от которого разбегаются ученики. И шайка локайцев – боевой отряд наших заговорщиков. И люди генерал-майора Брэкбери, который в носу не ковыряет… Пора выжечь осиное гнездо!

– И нужно успеть сделать это до приезда ревизора, – напомнил полицмейстер. – Такова, если помните, просьба Константина Александровича.

– Где сейчас ревизор?

– Выехал из Самарканда. Послезавтра будет здесь.

– Успеем.

– Как успеем, Алексей Николаич? – вскричал Скобеев. – Мы-то все знаем, верно. А свидетели? Чем мы подкрепим свои слова?

– У нас есть писарь, который расскажет много интересного про интендантов. Есть Мулла-Азиз, казначей шайки разбойников. Именно ему заплатил Исламкуль за голову младшего Тринитатского! Есть перехваченные письма капитана Веселаго. Но для полноты улик нужно захватить самого Исламкуля. Он-то расставит все точки над «и».

– Если захочет.

– Захочет, – уверенно заявил сыщик. – Посмотрит на меня – и захочет. Иначе я сделаю его мучеником за веру. Так будет мучиться, что сразу в святые скакнет! Без дисциплинарной роты обойдусь, лично ему жилы вытяну.

Полицмейстер взглянул в стеклянные глаза Лыкова и поежился.

– Как нам взять этого сукина сына? Он сейчас настороже. Или сидит в укрытии ишана Ходжи Сеидова, наружу носа не кажет. Или еще где зарылся. А то и убежал из города!

– Надо вовлечь в операцию вашего приятеля, шейхантаурского арык-аксакала.

– Старика Карымдата? Пожалуй… Туземца лучше всего выманит другой туземец.

– Верно, – согласился Лыков. – Ваш тамыр – сторонник сотрудничества с русской администрацией, ведь так?

– Ну, нас он не любит, если честно. А за что, кстати, сартам нас любить? Совершенно мы этого не заслуживаем… Но Карымдат умный и не терпит крови. Тут с ним можно договориться.

– Вот и договоритесь, Иван Осипович. Изложите ему наши догадки про смерть старого ишана. Ведь почему его убили? Не только из-за денег. Абдул Касым-хан не дал разгореться излишним репрессиям. И тем потушил недовольство масс. А кое-кому обязательно нужны были и казни, и множество жертв – это подпитывало бы ненависть к русским. И стало бы дрожжами для следующего восстания. Здесь фанатики потеряли – и не простили Касым-хану. Да и англичанам это было не по вкусу.

– Так-так… Фанатики и англичане?

– А то как же? Посмотрите, кого новый ишан взял к себе на службу? Фанатика и агента англичан. Ведь не цены же на хлопок Исламкуль пересылает за перевал Ионова? А шпионские сведения.

– Поедемте сейчас же к аксакалу!

Полицмейстер послал гонца в дом Карымдата-ходжи, что к нему направляются гости. Выждав десяток минут, сыщики сели в пролетку и двинулись по узким улицам туземного города.

– Как вы тут разбираетесь, Иван Осипович? – в очередной раз поразился Лыков. – Все переулки на одно лицо! Я заблужусь в два счета.

– Ну, кое-что запомнил, кое-где побывал за два года, как сделался полицмейстером. Но тоже путаюсь! Даже не все углы объехал! Есть тихие места, где ничего не происходит. А если и случается, то мне об этом неизвестно. Вот и не заглядываешь туда. А там, может, притон? Остается гадать.

– Агентура, Иван Осипович. Нужна агентура. Цепляйте их на крючок. Кому промысловое свидетельство надо, кому казия приструнить… Пусть сообщают о настроениях и происшествиях.

– Так ведь врут!

– Конечно, врут. И мне врали, когда я служил. Во-первых, надо уметь отличать. Во-вторых, перекрестными проверками доходить до истины. И в-третьих, перебирать людишек. Все время перебирать! В конце концов появится золотой фонд, приличные, кому нужно ваше расположение. И тогда вы будете знать картину.

За такими разговорами они приехали в дом аксакала. Это оказалось обширное и богатое владение на берегу арыка Чорсу. Хозяин уже стоял в воротах, поджидал гостей.

– Хошь килиб-сыз![72]

– Летом все туземцы выезжают за город, – шепнул спутнику капитан. – Но арык-аксакалу нельзя отлучаться! Он же наблюдает очередь на водопользование. Это самое ответственное занятие в здешних краях. Сколько скандалов, недоразумений, обид. Только мудрые люди могут делить воду.

На обширном дворе Алексей успел разглядеть несколько построек. Назначения всех он не знал. Вроде бы скотный двор, летняя кухня под навесом, нечто вроде флигеля… Их провели не в душную мехмонхону, а посадили в айване[73] и подали чай.

Лыков хотел тут же взять быка за рога, но опытный Скобеев остановил его.

– У сартов имеется поговорка: торопливость есть свойство дьявола. Сначала надо поговорить о пустяках, выказать хозяину свое уважение.

О пустяках гутарили чуть не полчаса. Обсудили виды на урожай ячменя, посмеялись над каким-то торговцем, которого обокрал собственный бача… Наконец, чашки убрали и все посторонние вышли. Карымдат-ходжа стер с лица улыбку.

– Я сам собирался навестить вас, поскольку узнал про Исламкуля. Он изменил имя, теперь его зовут Мумин.

– Ишь ты! – усмехнулся полицмейстер. – Мумин, Алексей Николаевич, переводится как «верный». И это человек, давший ложную присягу на Коране, мутагам!

– Сын шайтана остается сыном шайтана, как бы он себя ни называл, – продолжил аксакал. – Теперь этот негодяй находится на службе у ишана…

– …Ходжи Сеидова, – закончил за него капитан.

– Да. Вы уже сами узнали?

– Узнали, уважаемый. Но что еще известно вам? Мы извещены, что Исламкуль обретается в доме ишана за мечетью Караташ. И командует там охраной шейха.

– Это так.

– А что вы, достопочтимый Карымдат-ходжа, скажете о самом шейхе?

Аксакал нахмурился.

– Он не по праву получил большое наследство.

– Но ведь Сеидов был при Абдуле Касым-хане хальфой, – как бы возразил капитан. – И унаследовал все на законных основаниях.

– Да, однако сам Сеидов недостоин того, чтобы называться ишаном! Жадный, злой… Он и Корана толковать не умеет! Люди послушают такого ишана и уходят к другим. Как только мудрый Касым-хан избрал его себе в помощники? Удивляюсь.

– А что если я вам скажу, что Сеидов убил своего учителя? Чтобы завладеть его местом и его богатством.

Аксакал по-детски выпучил глаза и некоторое время думал: не ослышался ли он? Потом живо вскочил, закрыл поплотнее дверь и пробормотал:

– Не верю!

– А вот послушайте меня, потом и говорите, – заявил Иван Осипович и пересказал их с Лыковым догадки.

– Как видите, все сходится, – закончил он. – Но для русского суда нужны доказательства. Мы собираемся вскрыть могилу святого, взять прядь его волос и сделать их химический анализ. Если шейха отравили мышьяком, то в волосах будет яд. Поверите ли вы такому доказательству? Или скажете, что русские власти все придумали, чтобы сместить неугодного ишана?

Аксакал молчал.

– Вы не верите в науку? – осторожно спросил его Лыков.

– Это наука неверных!

– А если анализ будет делать мусульманин? И присягнет на Коране?

– Тогда другой разговор!

– Иван Осипович, есть в Ташкенте такой человек?

– В Ташкенте нет, а вот в казачьем лагере имеется, – ответил полицмейстер. – Полк-то оренбургский! А среди оренбургских казаков немало инородцев-мусульман. И там служит доктор. Полковой врач. Он как раз правоверный.

– И состоит на коронной службе! – подытожил сыщик. – То, что нам нужно. Пусть он и делает исследование останков покойного.

– Уважаемый ходжа, – продолжил полицмейстер. – Если наша догадка верна, убийца обязан понести наказание. А наказывать ишана, духовного учителя, просто так нельзя. И доказательства отравления не должны вызывать сомнений в первую очередь у самих туземцев. Понимаете меня?

Аксакал молча кивнул.

– Я хочу просить вас с самого начала следить за этим делом. Присутствовать при вскрытии могилы, при заборе волос или иных останков и потом при их анализе. Чтобы не было слухов, что, например, волосы подменили. А потом вы все расскажете своим землякам. У вас авторитет, вам они поверят быстрее, чем русским. Согласны помочь нам?

– Я подтвержу ваш рассказ и тем наживу себе могущественных врагов, – глухо ответил ходжа. – Зачем мне это?

– А предательское убийство святого человека, пира, собственным учеником? Разве оно не требует наказания? Вспомните поговорку: работающий для хорошего дела не попадает в ад.

Старик осекся, задумался. Лыков, хоть и понимал, что он для сарта пустое место, счел нужным добавить:

– Святого человека убили не только из-за денег.

– Что еще? – нехотя спросил хозяин.

– Он не желал крови. Абдул Касым-хан берег правоверных, удерживал их от бунта, а русскую власть – от лишнего зла. И за это его убили.

– Кто?

– Те, кому нужна смута. Фанатики, ослепленные люди. И еще англичане.

– Инглизы? Им-то зачем?

– Вспомните, вы сами сказали, что Исламкуль бежал в Индию.

– Он спасался от вас.

– Не в Хиве, не в Бухаре, не в Герате, где он мог легко отсидеться. Исламкуль полтора года провел в Индии. А теперь пишет туда письма. И рассылает по всему краю дервишей-подстрекателей!

Карымдат-ходжа покосился на полицмейстера. Тот кивнул:

– Господин Лыков говорит правду. Но не всю. Исламкуль поручил шайке локайцев, той, что мы недавно побили, совершить покушения на наших людей.

– Зачем?

– Вы слышали, что в крае снова стали убивать русских? Погибли четыре человека, если считать с Христославниковым. Среди них один офицер. Такого не было уже много лет! И вдруг опять.

– При чем здесь Сеидов?

– Он оплачивал эти убийства. Нами захвачен казначей шайки, Мулла-Азиз. Он лично оприходовал деньги за офицера, которые ему передал Исламкуль! Если не верите, я устрою вам свидание с казначеем, он подтвердит.

– Исламкуль велел убить русских и платил за это деньги… – забормотал себе под нос аксакал. – Исламкуль служит Ходжи Сеидову. Зачем тому русская кровь?

– Затем, что власть будет мстить. В частности, у сельских обществ, на чьих землях совершены убийства, отобрали землю. Убили локайцы, а пострадали невинные декхане! Как они после этого станут относиться к русскому царю? Вот то-то… Сеидову и его хозяевам-англичанам нужно недовольство. А конфискованную землю, кстати сказать, тот же Сеидов и прибрал к рукам – с помощью уже наших негодяев. Ведь в администрации имеются и такие!

Карымдат-ходжа машинально снял чалму и остался в ермолке. Он сжал виски руками, по лицу пробежала гримаса.

– Голова не принимает, что вы сказали… Уф.

– Ведь что нужно вашим? – напористо добавил полицмейстер. – Чинчилык и арзанчилык[74]. Под скипетром нашего государя так и есть. А случится бунт, что станет с ценами на рис?

Аксакал помрачнел еще больше.

Сыщики молчали, ждали решения хозяина. От него сейчас многое зависело. Без надзора аксакала делать вскрытие могилы, исследовать останки ишана бесполезно: сарты не поверят. Русский суд примет доказательства, а туземное общество – нет. Время шло, а ходжа ни на что не решался. Очень ему не хотелось лезть в это дело, помогать русским, наживать врагов…

Лыков не выдержал и сказал:

– Сеидов – вор и убийца. Он отравил Касым-хана! Неужели так и спустите ему?

Иван Осипович неодобрительно покосился на сыщика и дал ему знак, чтобы помалкивал.

Долгих пять минут размышлял аксакал. Потом нахлобучил чалму обратно на голову и сделал строгое лицо.

– Хорошо, я помогу русской власти…

– Я буду ваш должник! – перебил старика полицмейстер. Тот кивнул и продолжил:

– О моей помощи должен знать Нестеровский.

– Конечно! И барон Вревский тоже!

– Хватит одного Нестеровского! – отрезал ходжа.

– Что вы попросите?

– Я хочу, чтобы туганчи[75] получали большее содержание! Нынешнее совершенно недостаточно.

– Сделаем.

– Плотину на Кумач-арыке пора чинить!

– Починим.

– Еще хочу, чтобы мирабов[76] начальник Ташкента утверждал по моему представлению. Без испытаний!

– Будет так, как вы скажете.

Аксакал напрягся – он подготовил самое серьезное условие, сознательно смешав его с второстепенными:

– Еще я требую, чтобы новый ишан, который явится на место арестованного Сеидова, был от меня.

– Сделаем! – твердо заверил Скобеев. – Ваш ставленник окажется для русской власти союзником, а не противником. Все? Я прямо сейчас еду к Нестеровскому. Убежден, что он согласится на ваши условия.

– Последнее. У меня есть просьба к тебе, мир-шаб[77].

– Говори.

– У тебя имеется свободная должность шавгарча?

– Да.

– Возьми на нее моего племянника Мадамина.

– Это самое легкое, поскольку в моей власти, – сказал Иван Осипович. – Считай, что он уже служит городовым!

– Хорошо, – величественно качнул бородой аксакал. – Я жду приглашения к Нестеровскому. Если он согласится выполнить мои скромные просьбы, я помогу вам. В доказательство своей дружбы могу кое-что сказать. Прямо сейчас.

– Слушаем! – встрепенулся полицмейстер.

– Исламкуль вчера ночью покинул дом Сеидова. Можете его там не искать.

– Очень интересно! А куда он перепрятался?

– Во дворе бань Метрикова есть деревянный балаган. Исламкуль прячется в нем. Ночью он уйдет из города, поэтому поторопитесь!

– А кто впустил этого разбойника к Метрикову? – поразился капитан. – Такой почтенный человек – и потакает убийцам?

– Метриков о том даже не знает. Исламкуля спрятал его двоюродный брат Маджид. Он состоит у хозяина главным парильщиком.

Скобеев вскочил, а следом за ним и Лыков.

– Пусть мудрый Карымдат-ходжа примет покамест мою благодарность, – торжественно объявил Иван Осипович. – А вечером это повторит тот, кто управляет краем. Честь имею!

Сыщик и полицмейстер сели в пролетку.

– Однако дедушка вытребовал от власти все, что мог, – сдержанно сказал Лыков. – Вы не лишнего ему пообещали?

– Любой сарт в ситуации, когда его о чем-то просят, сделал бы то же самое. И этот не растерялся…

– Да, настоящий аксакал! Теперь насчет яда… Если старого ишана отравили цианистым кали, анализ ничего не даст. Прошло два года, тканей не осталось. Вот если был мышьяк, тогда следы его сохранились в волосах. Но только в том случае, если травили в несколько приемов, а не за один раз. Надо делать вскрытие. И надеяться, что остались следы… Пока не поднимем могилу – не узнаем.

– Согласен, – сказал капитан. – Но это потом, потом! У вас револьвер при себе?

Лыков красноречиво похлопал себя по пояснице и сказал мечтательно:

– А давно я не был в бане!

– Вот и наведаемся. Только, Алексей Николаевич, Исламкуль нам нужен живой! Я вижу по глазам, что вы хотите его прикончить.

– Конечно, хочу, – не стал отнекиваться Алексей. – Да и вы ведь того же хотите!

– Мне такого желать не полагается! Я на службе.

– Мы оба мечтаем прикончить эту сволочь, – констатировал сыщик. – И оба пока не можем. Он действительно нужен живой, чтобы дал показания на Сеидова. Да и полковнику Галкину есть о чем его спросить! Так что не бойтесь: возьму его живым. Здоровым не обещаю, но живым. Поедемте!

К удивлению Алексея, бани Метрикова оказались в русском городе. Да еще возле Константиновских казарм. Видимо, Исламкуль надеялся, что здесь его никто искать не станет. Экипаж встал на углу Стрелковой и Аулие-Атинской. Лыков со Скобеевым шмыгнули во двор. Полицмейстер вынул «смит-вессон» и занял позицию под единственным окном барака. А сыщик сходу ворвался внутрь.

Туземец среднего роста, с неприятным злым лицом и гнилыми зубами вскочил от неожиданности. Бросился было к хурджину – видимо, там лежало оружие, – но не успел. Лыков перехватил его и, словно мешок с мукой, выкинул в окно, под ноги капитану.

– Ловите!

Оглушенного, обсыпанного битым стеклом разбойника усадили в пролетку. Лицо его было в многочисленных порезах, из них обильно лилась кровь. Лыков вынул платок, стал вытирать – и едва не удавил пленника. Хорошо, Иван Осипович успел схватить его за руку, когда сарт вдруг засучил ногами…

– Вы же обещали!

– Виноват, затмение нашло!

На Джаркучинской Исламкулю промыли царапины и перевязали лицо. Когда он вновь предстал перед полицмейстером, тот был краток:

– Или говоришь, что знаешь. Или я отдаю тебя Лыкову. Ты его женщину убил, так что церемоний не жди.

– Ничего не выдам! – крикнул туземец. – Я…

Довершить он не успел. Алексей подскочил и въехал ему под дых. Негодяй упал и стал корчиться… Пять минут он не мог подняться, его выворачивало наизнанку. Лыков стоял над ним и ругался:

– Вот скотина! Весь пол заблевал. А я и не начинал еще!

Когда Исламкуля наконец подняли, он посмотрел сыщику в глаза и сразу заскулил:

– Не убивай, все скажу, все!!!

И действительно сказал.

После допроса у сыщиков на руках оказались ценные признания. Исламкуль был замешан во многих делах. Он подтвердил, что старый ишан Абдул Касым-хан действительно был отравлен. Приказ отдал хальфа, а непосредственно яд в замзамскую воду подмешивал повар ишана Юсуф. Чтобы не вызвать подозрений, старика травили целую неделю. Дозу повышали постепенно. После смерти ишана настала очередь повара – новый шейх избавился от свидетеля. Его примитивно устранили стрихнином, в то время как на Касым-хана потратили дорогой мышьяк.

На вопрос, где убийцы взяли стрихнин, арестованный огорошил полицмейстера. Оказалось – Лыков этого не знал – что постовым в Ташкенте выдают стрихнин на службе. Чтобы те избавляли город от бродячих собак… Нужная порция яда была куплена у подчиненных Ивана Осиповича! Тот потребовал назвать фамилии и получил их.

Связь с английской разведкой Исламкуль тоже подтвердил. Он понимал: раз при нападении на Лыкова погибла его ханум, то сыщик будет рыть землю, чтобы найти убийц и отомстить. Короткого знакомства с Алексеем хватило, чтобы уяснить: тот с удовольствием забьет его до смерти, если дать повод. А для суда требуется живой свидетель! Сложив дважды два, негодяй решил: надо сознаваться. Правда, при этом он валил самые тяжелые преступления на других. А себе отводил скромную роль посредника. Но лиха беда начало! Оговоренные Исламкулем люди в свою очередь скажут все и про него. Шпионские дела сыщиков не очень интересовали. После дознания они отдадут предателя полковнику Галкину и поручику Корнилову, а пока надо ковать железо! И они ковали.

Об интендантах пленник смог рассказать мало. Сам он с ними почти не общался. Денежные вопросы Ходжи Сеидов вел лично. После смерти старого ишана в его доме оказалось наличности на триста тысяч рублей! Бывший хальфа вложил их в хлопковые операции и прогорел. Умник догадался дать деньги в рост не кому-нибудь, а именно Бениалюму Абрамову. Который являлся правой рукой первого ташкентского мошенника Юсуфа Давыдова. Вся семья Давыдовых имела худую славу: Юн, Абрам, Юхан, но Юсуф был самый подлый. Деньги новоиспеченному ишану не вернули. А когда тот пригрозил судом, ответили: забудь! Иначе сообщим властям, что смерть Абдула Касым-хана была какой-то странной. Это народ на Большом базаре поверил, что старик умер от воды Замзама и тем доказал свою святость. А полиция не столь наивна! И глупый новый ишан отступил.

Исламкуль завоевал доверие Сеидова тем, что вернул ему украденные евреями капиталы. Он вызвал из Второго Локая шайку Асадуллы. Курбаши пришел в контору Юсуфа Давыдова средь бела дня. Он показал хозяину насечки на рукояти своего кинжала – так барантач помечал зарезанных им людей. И предложил Давыдову их пересчитать… Мошенник начал считать и сбился: так много оказалось там насечек. Едва-едва оставалось место… И Асадулла сказал: оно отложено для тебя. Верни деньги, дурак, или голову отрежу! Вся сумма была возвращена ишану через сутки. Правда, треть от нее взял себе курбаши. Но ишан отдал ее без разговоров: зато его теперь все боялись!

Часть капиталов была вложена в банк Карали и использовалась для учета «картежных» векселей. Это когда человек проиграл в карты больше, чем может отдать. И готов подписать вексель под любые проценты, лишь бы быстро закрыть долг и избежать позора.

Но ишану этого показалось мало. Его новый помощник, Исламкуль, требовал «звать к газавату». Действий, направленных против русских, желали и английские хозяева резидента, того же хотели и многие сарты. Своей пропагандой шейх восстановил число мюридов, которые уже начали от него разбегаться. Все остались довольны.

И вот однажды Сеидов пришел с молодым нагловатым капитаном (это был Веселаго). Капитан принес карту проектируемой железной дороги с местами, где намечено было построить станции. И предложил общими усилиями хапнуть большой куш.

Идея понравилась, и люди для ее исполнения у ишана были. Сначала зарезали несчастного торговца, который просто не вовремя заехал не в тот кишлак. Потом ишан дал конкретный заказ: убить русского офицера. На вопрос, для чего, ответил: просьба интендантов. Офицера зарезали в пригороде Ташкента, потом отвезли и подбросили в нужном месте. А когда потребовалось расширить географию, полетела команда в Джизак…

Про Кокоткина и Ларионова Исламкуль ничего не знал. Но учитывая, что землю скупала мать подъесаула, дела его были плохи. А вот генерал-лейтенанта пока ничто не обличало. Если только его подчиненные не захотят одни идти на каторгу, без привычного руководства!

Картина стала понятной. Лыков и Скобеев поехали к правителю канцелярии. Тот выслушал доклад и воскликнул:

– Слава Богу! Я в вас не ошибся!

Оказалось, что ревизор уже едет через Голодную степь и завтра будет в Ташкенте. Колесо закрутилось с удвоенной скоростью. Дом ишана Ходжи Сеидова еще с вечера был оцеплен солдатами. Они никого не впускали и никого не выпускали. Сбежавшийся народ стал шуметь. Пристав участка, в котором находилось имение ишана, дал толпе разъяснения. Ищут убийцу и изменника Исламкуля, который служил при Сеидове, сказал он. К самому пиру у властей претензий нет. Толпа разошлась…

Помощник командующего войсками округа, старый боевой генерал-лейтенант Козловский вызвал к себе окружного интенданта Ларионова. Протянул ему бумагу и сказал:

– Ознакомьтесь, ваше превосходительство.

Это оказался приказ по военно-окружному управлению. В нем предписывалось отбыть на закупку фуража капитану Веселаго и подъесаулу Кокоткину.

– Но, ваше превосходительство, оба офицера заняты важными текущими делами! – возразил Ларионов. – Разрешите, я быстро подберу других!

Козловский выслушал и ответил с презрением:

– Делайте, что приказано, ваше превосходительство!

Интенданты кое-как собрались и выехали к месту необъяснимо срочной командировки. В трех верстах от города их арестовали. Офицеров поместили на гауптвахту все того же Первого батальона. Места там уже не было, и раздраженный командир прибыл объясниться с правителем канцелярии. Тот выслушал претензии вполуха. Батальонер, заслуженный полковник, не дождался вразумительного ответа и рявкнул:

– Или вы еще кого-то хотите нам подсадить?

– Ну, возможно, генерал-лейтенанта Ларионова, – ответил Нестеровский. – Этот вопрос сейчас решается…

Полковник надел фуражку кокардой набок и тихо вышел вон…

Ночью при свете факелов туземные могильщики вскрыли склеп Абдула Касым-хана на кладбище Ак-бава. Биш-Агачскую улицу перегородили патрули. Коллежский асессор Умидов, полковой врач Пятого Оренбургского казачьего полка, с соблюдением мусульманских ритуалов изъял прядь волос святого. За его действиями внимательно наблюдал арык-аксакал Карымдат-ходжа. Прямо с кладбища эти два человека поехали в военный госпиталь. Через два часа Умидов уверенно заявил аксакалу:

– Полиция права! Определенно, шейх был отравлен мышьяком!

После этого аксакалу устроили встречу с Исламкулем. И тот повторил свой рассказ в части, касающейся смерти знаменитого ишана.

В четыре часа утра караул сообщил мюридам Ходжи Сеидова новость: начальство разрешило выпустить шейха на молитву в ближайшую мечеть Караташ. Но в сопровождении не более чем трех человек! Вскоре ишан вышел, торопясь успеть на первый намаз. И был тут же арестован. Охрану обезоружили, надавали тумаков и вернули обратно в дом. А когда рассвело, туда вошел Лыков вместе с воинской командой и начал обыск.

Через час перед домом ишана вновь собралась толпа возмущенных туземцев. Ее подстрекали мюриды. Но неожиданно для них подъехали два полицейских экипажа, один был с поднятым верхом и закрытым фартуком. Из первого экипажа вышел Карымдат-ходжа и обратился к людям с разъяснением. Он объявил, что полиция раскрыла убийство, и кого – святого человека, Касым-хана! Его отравил собственный ученик, чтобы завладеть местом и деньгами пира. Доктор-мусульманин изъял волосы жертвы и изучил их. И то, и другое было сделано в присутствии и под надзором арык-аксакала. И наука доказала, что в волосах много ядовитого вещества.

Мюриды закричали, что это все обман и старик куплен властями. Или он диванарак, тронутый. Ишан Ходжа Сеидов был любимым учеником, хальфой Касым-хана и по праву стал его преемником. А продажного аксакала надо побить камнями!

Карымдат побледнел, но твердо отвечал, что у него есть свидетель. Толпа закричала: давай его сюда, пусть расскажет, что знает! Мюриды посмеялись. Какой еще свидетель? Что несет этот старик? Так они смеялись, пока из второго экипажа не вышел Исламкуль.

Эту личность знали многие, и рассказ мутагама решил исход дела. Настроение толпы резко поменялось. Сарты ловили и били мюридов Сеидова и просто домочадцев. Послышались призывы казнить убийцу пира. Даже стали собираться в колонну, чтобы пойти к дому начальника города. Тут вмешался Скобеев. Он объявил, что власти начали следствие. Назначат суд, и виновных в смерти Касым-хана посадят в зиндан. Суд будет открытым, все желающие смогут прийти на него. А сейчас лучше разойтись и не мешать дознанию.

Так что Лыков доканчивал обыск уже в тишине. Внутреннее устройство туземного дома он знал неважно, но на помощь ему пришел Иван Осипович. Вдвоем они провозились в обширном имении Сеидова полдня. Нашли много денег и оружия, обширную переписку на арабском и персидском языках, процентные бумаги и облигации, золото в слитках. А еще три пуда маковой соломки! В подземной комнате обнаружили сидящего на цепи человека. Это оказался хлопковый делец из Коканда. Несчастного похитили и вымогали за него выкуп!

Прямо с обыска сыщик и полицмейстер отправились к начальству. Приезд ревизора из Петербурга не изменил привычек генерал-губернатора. Барон Вревский, как всегда, отдыхал на Чимгане, и краем по-прежнему управлял Константин Александрович Нестеровский.

Капитана и отставного надворного советника уже ждали. Они представились худому и болезненному господину с погонами инженер-генерала. Тринитатский сидел за столом. Он едва кивнул на приветствие, закрыл глаза и стал перебирать стариковскими бесцветными губами. Прошло несколько минут, вошедшие так и стояли посреди комнаты, недоумевая. Лыков начал злиться. «Старый пердун! – думал он. – Этот наревизует!» Вдруг генерал открыл глаза и поглядел на сыщика насмешливо, словно прочел невежливые мысли. Алексею даже показалось, что ревизор ему сейчас подмигнет.

– Лыков, Лыков… А не вы ли в восемьдесят шестом году приняли участие в секретной экспедиции в горный Дагестан? Под начальством барона Таубе.

– Я, ваше высокопревосходительство.

Генерал живо повернулся к правителю канцелярии:

– Тогда военный министр представил чиновника МВД, вот этого Лыкова, к Анне второй степени с мечами. Государь усомнился. Командовавшего отрядом офицера, Таубе, вызвали на министерский совет и заслушали. После чего единогласно поддержали представление Ванновского[78].

Лыков удивился. Барон Витька никогда не рассказывал ему об этом заседании… А Иван Осипович покосился с укоризной: у тебя шейный орден с мечами, и молчал!

– Так что, Константин Александрович, – продолжил Тринитатский, – должен вас поздравить. Более удачной кандидатуры для сыска и в столицах не найти!

– Ваше высокопревосходительство, – бестрепетно перебил генерала Алексей, – не должны забывать и капитана Скобеева. Без его распорядительности, без его знания края один я ничего бы не смог сделать.

– Садитесь и рассказывайте, – кивнул на стулья ревизор. – И начните вот с чего. Кто убил моего сына и где он сейчас?

– Убийца сейчас в червивой каморке, – доложил Алексей. – Некто Еганберды, разбойник.

– Как он погиб?

– Я прострелил ему башку.

Тринитатский встал и торжественно пожал сыщику руку.

– Примите мою благодарность, Алексей Николаевич. И простите этот стариковский пафос. Единственный сын…

– Я понимаю, ваше высокопревосходительство.

– Для вас всегда Михаил Львович.

– Благодарю.

– Это я вас благодарю, Алексей Николаевич. Я ваш должник по гроб. Стар уже, не знаю, успею ли отдать долг…

Генерал смахнул с ресниц слезу и посерьезнел:

– Теперь, когда я узнал главное, прошу доложить по порядку. Все дело: как начиналось, какие были приняты меры, почему они не дали результатов сразу.

Поскольку излагать надо было с самого начала, слово взяли местные. Лыков до поры до времени помалкивал. Нестеровский дал описание ситуации в крае, выказав глубокие и серьезные знания. В частности, он сказал:

– Первое время, примерно до конца восьмидесятых годов, положение не вызывало опасений. Туземцы успешно схватывали новые правила. И, если позволительно так сказать, развращались в лучшую сторону.

– То есть? – не понял ревизор.

– Они стали забывать обычаи и законы магометанства. Русская власть отменила раисов, надзирателей за нравственностью. И люди охотно ослабили ремни… Помимо того что сарты начали пить водку и шляться по борделям, они еще принялись выращивать хлопок. И учить детей в русско-туземных школах. Прислуга почти вся в русском городе состоит из местных. Это лучший способ ассимиляции! Они видят нашу жизнь изнутри, и она им нравится. Богатые сарты стали делать окна в домах и ездить в европейских экипажах! Еще лет двадцать, думал я, и тут будет, как в Рязани.

– Но теперь вы полагаете иначе? – насторожился Тринитатский.

– Да, Михаил Львович. Увы. Мы упустили из виду духовенство. Более того, мы необдуманно поддерживали его все это время. И еще народный суд. Вместо того чтобы внедрять в обиход наше общее право, мы законсервировали адат с шариатом. Лишь бы меньше было текущих хлопот! И в итоге получили мусульманский ренессанс.

– Так плохо?

– И все хуже и хуже. Эти ишаны, эти бродячие монахи-каляндары… Под тонким слоем внешнего согласия кипит котел. И может взорваться. А мы опять узнаем об опасности, лишь когда рванет.

– Что нужно сделать, чтобы не рвануло? – поставил вопрос ребром генерал.

– Ослабить позиции духовенства. Отменить вакуфную[79] собственность. Перекупить богатых людей, баев. Сарты почитают богатство. Надо их приучить, что деньги приходят к тем, кто дружит с властями! Открывать светские школы и больницы, газеты на туземном языке. Поощрять учреждение предприятий баев совместно с русскими купцами. Постепенно вытеснять шариат и адат, сокращать количество казиев и биев, открыть в крае, наконец, обычные суды! А еще, Михаил Львович, появилась в последние годы новая опасность. Столичная пресса начала осторожно поговаривать о панисламизме. Мы заметили, что раньше и слова такого не было. И вдруг нате вам!

– Да, Константин Александрович. На Кавказе уже в полный рост. Утверждается, что ислам наднационален и все правоверные должны подчиняться единому халифу. Читай – турецкому султану. И до вас такие идеи добрались?

– Подбираются. А Петербург в ус не дует. Нужны деньги на создание агентуры в среде туземцев. Нужна пропаганда. Капиталовложения в край требуются! Пишу, пишу – никакого толку. И генерал-губернатор спит на ходу… А если что и делает, то во вред. Не слышали про молитву за царя?

– Нет, – удивился генерал. – Что за гусь в яблоках?

– Барон Вревский предписал всем туземцам по пятницам молиться за белого царя. В обязательном порядке. И текст им спустил, какие слова говорить.

– М-да… А кто сочинил саму молитву?

– Лично господин Керенский, главный инспектор училищ Туркестанского края[80].

Старик нахмурился:

– А что он понимает в религиозных делах? Вера – материя тонкая и требует основательного знания. Ваш Керенский – специалист по исламу?

Скобеев не удержался и прыснул, виновато зажимая рот рукой. А Нестеровский невозмутимо сообщил:

– Два года назад Федор Михайлович напечатал в «Журнале народного просвещения» большую статью о медрессе Туркестанского края. Так вот, из тридцати четырех страниц статьи сам инспектор сочинил только пятьдесят пять строк. Остальные материалы – это слово в слово переписанные исследования настоящего знатока края, господина Наливкина. Слово в слово! Без ссылок на автора, разумеется.

– А что Наливкин?

– Пожаловался барону Вревскому.

– Какие же были последствия? – встрепенулся генерал.

– Распоряжением барона Наливкин переведен из Ташкента в Самарканд с понижением в должности, – пояснил правитель канцелярии.

– Однако…

– Так, Михаил Львович, управляют в Туркестане, – с грустью сказал Нестеровский. – Глупая несвоевременная затея с молитвой, написанной некомпетентным человеком, только озлобила туземцев. Десять лет назад здесь был «народный ислам», как я вам описывал. Сарты молились и делали что хотели. А теперь духовенство подняло голову. В таких местах нельзя упускать религиозный фактор! Большинство мусульман в крае – сунниты ханафитского толка. Суфитские братства все больше забирают силу. Главное – это Накшбандия, далее идут Кадири, Ясовия и Кубравия. Еще бы! Ведь основатель Накшбандии шейх Баха ад-Дин похоронен в здешних местах, его могила неподалеку от Бухары. Сильное влияние, большие деньги! А нам нечего противопоставить шейхам. Вы уж там в Петербурге, Михаил Львович, скажите кому следует. Потеряем край! Управление им, кроме установлений и лиц финансового, контрольного, учебного и почтово-телеграфного ведомств, ведет Военное министерство. Министру надо помогать! А то у него времени на нас не хватает. Мне бы там, в Петербурге, человека найти умного и влиятельного… Такого, как вы. Чтобы доносил чаяния края до высоких сфер. А то просто беда.

Закончив с общей ситуацией, правитель канцелярии перешел к вскрытому заговору. Тут уже слово взял капитан Скобеев. Он изложил подробно всю схему преступлений: сговор интендантов с ишаном-убийцей, роль шайки локайцев, земельные махинации, шпионаж в пользу Англии. Отдельно остановился на рапорте Тринитатского-младшего, стычке его с интендантами, ставшей причиной устранения. Генерал разволновался и пожелал завтра же повидать Веселаго и Кокоткина. Это было ему обещано.

Затем правитель канцелярии задал несколько вопросов столичному гостю. Надо же знать, что за ветры дуют над Невой! И первый вопрос был, как здоровье государя. Тринитатский ответил: пока живой, но до зимы не дотянет. Тает на глазах. Только что Его Величество увезли в Ливадию. Там он, скорее всего, и помрет…

Тогда Нестеровский спросил, а каков наследник? Будущий император, сказал Михаил Львович, плохо готов к трудным обязанностям по управлению страной. И сначала за него все будут решать дяди, братья Александра Александровича. Но они чересчур нахраписты. Молодой государь пойдет у них на поводу – первое время. Однако когда-нибудь это кончится для их высочеств плохо. Цесаревич нерешителен, но злопамятен и скрытен. Петербург исподволь начинает готовиться к переменам.

Еще Тринитатский сообщил, что комиссия по разграничению Памира в следующем году расставит все столбы в горах. Решение договориться с англичанами уже принято. Полковник Галкин войдет в комиссию как технический специалист. Хотя обе стороны знают, в чем именно его специальность… Но и британцы не лыком шиты и всунули в комиссию майора Вахаба. Тот опытный разведчик, а стреляет, почти как барон Таубе! Алексей запротестовал: это невозможно, – однако генерал настаивал.

В завершение беседы ревизор сказал правителю канцелярии:

– Готовьте представление полицмейстера Скобеева на подполковника. За отличие!

– Но, ваше высокопревосходительство! – смутился Иван Осипович. – Я всего два года, как капитан! Не дадут!

Инженер-генерал даже не повернул головы в его сторону.

– Я, как приеду, сразу пойду на доклад к военному министру. Присылайте бумагу, Константин Александрович. А я ее толкну. Так толкну! Да и вас не забуду.

– Больше всех тут сделал Лыков, – тихо констатировал правитель канцелярии.

– Ему я, увы, ничем помочь не сумею, он частное лицо. Просто мы с женой будем молиться за него всю жизнь.

– Ни я, ни Иван Осипович так и не поняли, как Лыков все это делает, – продолжил Нестеровский. – Удивительно! Посмотрел на карту – и сразу раскрыл весь заговор. Сунул руку в самоварную трубу – а там улика. И так всякий раз. Помните, в античных трагедиях? Есть такой «бог из машины». Когда все запутывается неимоверно и разрешить конфликт нельзя, сверху спускается на канатах высшая сила. И расставляет все по местам. Вот это про него, про Лыкова.

– Михаил Львович, господин Нестеровский весьма помог мне с продажей леса из моего имения. Я более чем доволен… – счел возможным признаться Алексей.

– Вот и молодец, – похвалил инженер-генерал действительного статского советника. – Так и сообщу министру: человек на своем месте!

Собственно, на этом история и завершилась. Четыре дня гость вел ревизию и закончил ее в благоприятном для администрации ключе. К барону Вревскому, которого хорошо знал, он даже не поехал. Зато лично допросил капитана Веселаго и подъесаула Кокоткина, сделав им очную ставку с ишаном Ходжи Сеидовым и начальником его охраны. И убедился, что власти сказали ему правду.

По итогам лыковско-скобеевского дознания открыли следствие. Учитывая отсутствие в Туркестане чиновников Министерства юстиции, вели его строевые офицеры. Веселаго с Кокоткиным признали свою вину. Но генерал-лейтенанта Ларионова привлечь не удалось – подчиненные его выгораживали. Алексею все было понятно. Тяжесть содеянного сулила интендантам лишение всех прав состояния и каторжные работы. Там, на Сахалине, им понадобятся деньги. Чтобы откупиться от непосильных уроков. Чтобы питаться от кухарки, а не из арестантского котла. Чтобы дать в лапу тюремной администрации и быстрее выйти на поселение. Оплачивать все это станет генерал. А если не захочет, так показания можно изменить… Ларионов подал рапорт об отставке по состоянию здоровья. Начальство хотело бы избежать скандала. Но инженер-генерал Тринитатский не собирался прощать человека, имеющего отношение к смерти его сына. Он хотел в столице нажать на кое-какие рычаги. Дело окружного интенданта было отложено, однако не закрыто.

По докладу Нестеровского генерал-губернатор вывел Дирекцию строящейся железной дороги из ведения окружного интендантского управления. И подчинил ее своей канцелярии, то есть тому же Константину Александровичу. Искатели подрядов сразу переместились туда. Догадка капитана Скобеева оказалась верна.

Не удалось привлечь к ответственности банк Карали. За участие в махинациях его наказали небольшим штрафом. Роль Гориздро в слежке за купцами тоже не была доказана, а сам пан срочно уехал из Ташкента.

Предатель-телеграфист был выявлен и поплатился за измену. С таким мелким человеком церемониться не стали. Прямых доказательств вины никто и не искал – просто распоряжением Вревского он был выслан в кишлак Чиили на краю Кызыл-Кума. Под надзор местных властей, бессрочно.

На пятый день после приезда Тринитатский отправился обратно в Россию. И предложил Лыкову с Титусом ехать с ним. Полного генерала сопровождал целый караван. Бывшие сыщики, а теперь снова лесоторговцы, охотно согласились. Путешествие через пески прошло с большим комфортом. Туземные старшины не знали, как угодить важному урусу, и разве что не лобызали его сапоги…

Перед отъездом выяснилось, что Лыкова все же обокрали. Пропали мерлушки, купленные им в Кара-Куле. Город воров взял с гостя свою дань…

Еще лесопромышленники переговорили со Скобеевым. Алексей предложил ему стать их представителем, который бы следил за исполнением контракта. Бумага бумагой, сказал он, а нужен и человек. Порядочный и знающий край.

– Вы уже успели узнать нас с Яковом Францевичем. И поняли, что мы ведем дела честно и никогда не обманем. А мы то же самое узнали про вас. Давайте же договоримся! – закончил сыщик.

– Я должен получить на это разрешение от начальника города полковника Тверитинова, – ответил полицмейстер.

– Что-то мы до сих пор обходились без него, – ухмыльнулся Лыков. – Получите согласие, но от Нестеровского.

– И то верно, – согласился капитан. – А…

– Какое содержание? Сто рублей в месяц. Плюс пятьдесят на разъезды, почтово-телеграфные расходы и подарки мелким людям. Селяу для больших людей всякий раз оговариваем отдельно.

– Ого, – прикинул Иван Осипович. – Согласен!

– Это еще не все, – продолжил Алексей. – По итогам года мы выплачиваем вам тантьему – десять процентов от полученного с вашим участием дохода. Тут уж счет пойдет на тысячи – если хорошо сработаете!

– Согласен!!! – гаркнул капитан.

На том они ударили по рукам. Лыков вручил новому сотруднику пятьсот рублей подъемных. И тактично поинтересовался, не будет ли у Ивана Осиповича недоразумений с Нестеровским. Тот ответил: конечно, нет. Полицмейстер туземного Ташкента не имеет никакого отношения к строительству железных дорог. Стало быть, личной заинтересованности по прямым служебным обязанностям не видать. А свободное время есть свободное время. Для Туркестана самое обычное дело – всякого рода маклерство. Им занимаются все по мере сил. Жалованье ведь и у генералов не то чтобы очень…

Еще Алексей пригласил Ивана Осиповича в гости в Петербург, со всем семейством. И тот пообещал приехать в первый же отпуск.

Перед отъездом Лыков сходил на могилу Ольги Перешиваловой. Она была похоронена в ограде мужа, на христианском кладбище возле Салара. Сыщик посидел, погрустил. Но боль уже утихла. То ли он не успел как следует влюбиться, не совсем потерял голову… То ли очерствел душой. А вернее всего, очень хотелось домой, к жене и детям.

По соседству была еще одна знакомая могила, Христославникова. Лыков с Титусом сами занимались погребением. И вот теперь пора уезжать. Что станет с местом упокоения человека одинокого и всеми забытого? Деревянный крест рано или поздно сгниет. Память о Степане Антоновиче сотрется, будто и не было на земле никогда такого человека…

Тепло расставшись со Скобеевым, лесопромышленники укатили. Скорее бы… Тем более Титус получил телеграмму, что у него родился сын! После трех девчонок!

Так они и добирались до самого Петербурга – через Самарканд, Узун-Аду, Баку и Владикавказ. Инженер-генерал путешествовал со свитой из ординарца-поручика, лакея и денщика. В вагонах первого класса ему полагалось два купе. Прислугу ревизор отсылал во второй класс, и одно купе занимали Алексей с Яаном. Лыков видал разных генералов, и большинству из них давно пора было в богадельню… Михаил Львович оказался умным собеседником, тонким наблюдателем и осведомленным человеком. Даже жалко стало расставаться. Но пришлось. На Николаевском вокзале столицы генерал еще раз поблагодарил бывшего сыщика. За то, что отомстил за смерть единственного сына и выжег всю скверну, что скопилась вокруг этой трагедии. Очень звал в гости, с супругой, и Алексей обещал.

Титус сразу же уехал в Кострому. Перед тем как сесть в поезд, он выкинул черную повязку с руки и пошевелил пальцами. Все было в порядке. Яков напомнил приятелю:

– Смотри, не проговорись! Это меня верблюд лягнул! А в тебе хирург ланцетом ковырялся, помню, помню…

Лыков заявился домой один. Загорелый, пыльный, он был невыразимо счастлив, что снова с семьей. Вот только седины прибавилось, и между бровями у него появилась печальная складка. Варвара заметила это, но ничего не спросила. На другой день, когда детей увели на прогулку, он кое-что рассказал жене. О том, как оказался втянут в дознание по уголовным делам. И как они с Яаном успешно все распутали. А взамен получили пятилетний контракт на немыслимо выгодных условиях.

После этого он держался еще два часа. А потом пришел к жене и упал на колени. Та сразу все поняла.

– Ты хочешь вернуться?

– Прости меня!

– Ты хочешь вернуться…

– Да. Не выходит из меня лесопромышленник. Не мое. Заболею я с такой жизни, вот не вру, сердце гложет! Разреши.

Варвара Александровна грустно улыбнулась.

– Я знала, я все-все знала. Как ты мучаешься, видела.

– И… что?

– Иди, Леша. Конечно, иди. Бог милостив. Я буду надеяться на него и молиться.

– Правда я могу подать прошение? – не поверил своим ушам Лыков. Он готовился к долгим уговорам, слезам и упрекам, а все решилось так быстро и просто.

– Правда. Мне самой тоскливо было наблюдать последний год, как ты киснешь. Не усидеть соколу в клетке.

Не откладывая, Алексей пошел в мелочную лавку. Купил там две гербовые марки по двадцать копеек и бумагу царского разбора[81]. Назначение на любую классную должность в Департаменте полиции, даже помощника архивариуса, производилось Высочайшим приказом. А инициатива такого назначения принадлежала министру внутренних дел. Но, конечно, начинать следовало с директора Департамента.

За те два года, что Лыков был в отставке, там произошли большие изменения. Прежнего директора Петра Николаевича Дурново турнули в сенаторы. Причем с громким скандалом, который сам же Дурново и затеял. Известный юбочник, он связался с красивой женой пристава Меньчукова. А та спуталась, кроме него, еще и с бразильским послом. Дурново узнал про измену и стал упрекать любвеобильную бабу. Та все отрицала. Тогда ревнивец додумался подослать к дипломату двух своих агентов. Опытные люди выманили бразильца из квартиры, проникли в нее, отперли бюро и выкрали любовные письма женщины! И Петр Николаевич уличил ее во лжи… А на другой день та рассказала все послу. Бразилец затеял объяснение, дело дошло до государя. Использовать служебное положение начальника тайной полиции для разбирательства с любовницами! Александр Третий был возмущен. Говорили, что он наложил на доклад министра резолюцию: «Убрать эту свинью в Сенат в двадцать четыре часа!». Сенаторы обиделись, но, конечно, смолчали. А государство потеряло одного из самых дееспособных чиновников…

В Департаменте полиции после ухода Дурново наступило безвременье. Новым директором был назначен генерал-лейтенант Петров. Алексей его совсем не знал, хотя тот почти десять лет прослужил начальником штаба Отдельного корпуса жандармов. Уголовный сыск далеко отстоит от политики. А Лыков помнил предсмертный совет своего учителя: держаться подальше от нее и от высших сфер.

Директор директором, но в ведомстве оставались еще люди, помнившие Лыкова. Телеграмма, что в Ташкенте зачитывал Алексею Нестеровский, была подписана Николаем Николаевичем Сабуровым. И там было сказано, что отставного чиновника с охотой возьмут обратно… Сабуров служил вице-директором Департамента девятый год, начинал еще при Дурново. Да и все делопроизводители, важные и нужные люди, сидели на прежних местах. Бывший сыщик отправился на Фонтанку.

Только обойдя ключевые кабинеты, он понял, как соскучился по службе. Приятно было узнать, что ему рады и готовы помогать. Больше всех сиял бывший подчиненный Лыкова Юрий Валевачев. Особенная часть с увольнением надворного советника была упразднена. Юрий в чине коллежского секретаря исполнял обязанности чиновника особых поручений и скучал без большого дела. Уголовные происшествия в отсутствие Алексея Департамент старался спихнуть в градоначальство. А когда приходилось ими заниматься, не блистал… Теперь у руководства появлялась возможность отыграться.

Закончил обход Лыков в кабинете директора Департамента. Петров оказался выпускником Академии Генерального штаба, да еще и артиллеристом. Генерал прошел многолетнюю школу под началом самого Милютина, бывшего военного министра и великого реформатора. И это было заметно в каждом слове и жесте. Беседа длилась минут десять и закончилась удачно. То ли Петров слышал хорошие отзывы о бывшем надворном советнике, то ли его подготовили… Кроме того, отставник на всякий случай надел все награды. Видимо, на кадрового военного это произвело благоприятное впечатление. Как бы то ни было, директор поддержал желание Алексея вернуться на службу.

После этой, самой важной встречи бывший сыщик смело пошел к министру внутренних дел. Иван Николаевич Дурново знал Лыкова как облупленного. Да и характер у сановника был не по-сановному человечный. Отставка Алексея произошла при таких драматичных обстоятельствах[82], что никто не посмел винить его в этом… И возвращение все одобрили.

Уже под вечер Лыков вернулся на Фонтанку. Голова у него кружилась… Скоро, скоро он опять займется делом! Тем делом, к которому предназначен! Вот хорошо-то…

Лыков отправился в Третье (Секретное) делопроизводство. Выгнал из-за стола начальника, коллежского советника Семякина, положил перед собой лист бумаги и задумался. Что именно написать государю? Он скромного отставника Лыкова мог уже и позабыть. Кроме того, человек умирает, ему не до пустяков… Упомянуть, что царь дважды встречался с просителем? И что помогал его супруге, из-за болезни которой сыщик был вынужден уйти со службы? Вряд ли это тому интересно. Вот про ордена можно указать. И что семейная драма случилась из-за его, Лыкова, службы. А не просто так, от посторонних причин…

В итоге прошение приняло следующий вид:

Семякин подсмотрел из-за плеча и ухмыльнулся:

– Ну вот, опять будем пить хороший чай! А то без тебя тут все опустились. Скоро на кирпичный перейдут!

В прежнюю службу именно у Лыкова в кабинете собирался чайный кружок. И он, как богач и владелец лесных угодий, покупал на свой счет лучшие сорта.

– Ну, Алексей Николаевич, с возвращением?

– Подожди, Георгий Константинович. Вот еще марки надо наклеить.

Лыков старательно облизал гербовые марки, налепил их на прошение. Попробовал, не болтаются ли. Отодвинул от себя бумагу, полюбовался. Красиво!

– Сейчас снесу в приемную и буду ждать, – сообщил он приятелю. – Скорей бы уж…

– Да, мы тоже заинтересованы, – съязвил Семякин. – В фамильных сортах![83]

Все Третье делопроизводство заржало в голос.

– Будет вам чай, и даже с баранками, – пообещал лесопромышленник. – Дайте только мундирчик снова надеть!

И ушел на Моховую.

Доверенный – ответственный представитель фирмы, уполномоченный подписывать контракты. (Здесь и далее – примеч. автора.)

Сарты – в императорской России: самоназвание оседлого населения Ташкентского, Ферганского и ряда других оазисов.

Станиоль – сплав олова со свинцом, раскатанный в тонкие листы наподобие фольги. Применялся для упаковки продуктов.

Адат – обычное право, то есть право по туземным обычаям. Применялось в инородческих окраинах империи среди местного населения.

Бий – судья по обычному праву.

Зембурек – туземное вьючное орудие.

Наплывы – кап, нарост на дереве, из которого делают красивые поделки и мебель.

Грены – яйца бабочки тутового шелкопряда.

Взятые с ветру – всякий сброд, случайные люди.

Мост через Аму-Дарью открыли в 1901 году.

48 градусов по Цельсию.

Богарные земли – земли с достаточным естественным орошением.

Урючник – русский житель Туркестана (самоназвание).

Тюря – начальник.

Калам – основанное на разуме толкование догматов ислама.

Кяфир – неверный.

Барантач – то же, что и басмач: разбойник, угонщик скота.

Батик – азиатское оружие в виде палки с зубчатым шаром на конце, аналог булавы.

Питаться на шаромыгу – питаться за счет населения (воен.).

204 см.

Уткуль – переправа для пеших.

Минг-баши – волостной управитель.

«Легкая кавалерия» – блохи, «пехота» – вши (нар.).

Дувал – глинобитный забор.

Хурджум – ковровые переметные сумы.

Ишан – духовный наставник мусульманина.

Клеенка – то же, что и штафирка, штатский.

Казий – судья религиозного суда, шариата.

Бикасаб – полушелковая туземная материя.

Хафтияк – книга с выдержками из Корана и основными молитвами; Чоркитаб – книга, излагающая основы исламского вероучения.

Кубанка – сорт пшеницы; джугара – однолетний злак из рода сорго.

«Летучка» – письмо, доставленное конным курьером.

Мазар – могила мусульманского святого.

Рамолик – человек, страдающий слабоумием.

Селяу – подарок.

Вернинские яблоки – яблоки из города Верный, были знамениты на всю Русскую Азию.

Кураш – борьба за приз.

Съесть лизуна – получить удар по лицу.

Стремить – стоять на стреме.

Портянки пропитывали салом на зиму, для тепла.

Отчетное отделение штаба округа занималось разведкой.

Детрит – состав, изготовленный из измельченных телячьих оспин и содержащий живой вирус коровьей оспы, использовался для вакцинации.

Наша – прежнее звучание слова анаша.

Курбаши – атаман шайки.

Хурда-мурда – то же, что в Европейской России стрень-брень: вещи, имущество (разг.).

Примерно 7 000 метров.

Сека – она же трынка, она же подкаретная: простонародная картежная игра.

Галмо – вор.

Велблонд – верблюд (польск.).

Полежалое – плата за хранение сверх установленного срока товаров или вещей.

Щрудмещче – центр города (польск.).

Некорнетный – статский, партикулярный, не состоящий на военной службе.

Тамаша – веселье (сарт.).

Сырт – мост в ад, тонкий, как волос, и острый, как меч. Ангелы, хранители ада, гонят по нему грешников огненными дубинами.

См. рассказ «Убийство в губернской гимназии» в сборнике «Хроники сыска».

Иргаш – то же, что и курбаши: главарь шайки.

Базар-баши – смотритель базара.

Армячина – непромокаемая туземная ткань из шерсти верблюда.

Нас – разновидность жевательного табака.

Освед – осведомитель (полиц. жарг.).

Тамыр – друг.

Ак-суяк («белая кость») – сословие, ведущее свое происхождение (чаще всего, мнимое) от пророка Мухаммеда и первых четырех мусульманских халифов, а также от мусульманских святых и от Чингиз-хана. Его представители формировали местную элиту.

В 1898 году капитан Корнилов, переодевшись туземцем, проник в Афганистан и обследовал секретную британскую крепость Дейдади. Без разрешения начальства…

Полный генерал – разговорное название чина второго класса (генерала от рода войск, в данном случае инженерных).

Кормить казенного воробья – разворовывать казну.

В 1898 году после кровавого Андижанского восстания терпение военных лопнуло. К тому же военным министром был назначен Куропаткин, хорошо знающий ситуацию в Туркестане. В итоге в «Новом времени» появилась статья, в которой гувернантка Вревского была прямо названа английской шпионкой. Барона немедленно сняли с должности генерал-губернатора и перевели в Совет военного министра.

По штатам военного времени – 225 человек.

Гаврилыч – прозвище казаков.

Филатовское вино – вино производства местного предпринимателя и винодела Филатова.

Лыков пересказывает искаженные представления об исламе, в том виде, в каком в конце XIX века его понимали некоторые русские востоковеды.

Ливенка – разновидность русской гармоники.

Добро пожаловать! (сарт.)

Айван – веранда.

Чинчилык – тишина, спокойствие; арзанчилык – дешевизна главных продуктов: пшеницы и риса. Эти два условия нормальной жизни ежедневно упоминались в молитвах.

Туганчи – плотинный мастер, который обслуживал всю систему арыков, плотин и подпруд.

Мираб – заведующий второстепенными арыками.

Мир-шаб (дословно «владыка ночи») – начальник полиции.

Ванновский Петр Семенович – в 1882–1898 годах военный министр.

Вакуф – имущество, подаренное или завещанное церкви, доход от использования которого поступал в пользу духовенства.

Керенский Федор Михайлович – отец известного А. Ф. Керенского.

Бумага царского разбора – специальная бумага для подачи прошений на Высочайшее имя.

См. книгу «Убийство церемониймейстера».

Фамильный чай – чай известных чаеторговцев, гарантированно качественный.