1774 года октября 31 дня присланный из Симбирской провинциальной. канцелярии от его высокопревосходительства господина [199] генерала-аншефа и разных орденов кавалера графа Петра Ивановича Панина Астраханского казачьего конного полку сотник и депутат от казаков Василий Васильев сын Горский в Казанской секретной комиссии допрашиван и показал:

От роду себе имею 40 лет; из волских казачьих детей, в службе состою с 1748, а сотником — с 1763 года; в верной ее императорскому величеству службе присягал; о кончине государя императора Петра III знал; о проявившемся лжесамозванце Пугачеве публикованные в народ указы читал.

Прошлого 1772 года отпущен я был из Царицына от господина губернатора Бекетова в Москву для взыскания по векселю, выданному мне вдовствующей княгини Натальи Голицыной от поверенного Михаилы Зимулина в тысячи рублях, Волского войска с войскового дьяка и старшины Дмитрия Савельева; и хотя я по сему векселю и имел на векселедавца Савельева просьбу в Царицын, но, как он не в состоянии был той суммы мне заплатить, то я и принужден был ехать в Москву для взыскания своих денег с означенной княгини Голицыной, ибо Зимулин по аккредитованности от нее был мне должен и вместо денег выдал на Савельева вексель. Приехав в Москву, имел я но сему векселю ходатайство в Московском магистрате и в ожидании на сне решения жил сего 1774 года до мая месяца. А не дождавшись удовольствия по своему делу, поехал в город Дубовку, где и означенный векселедавец Савельев жил своим домом. По приезде в Дубовку жил тут до половины августа, в которое время слышно было, что злодей Пугачев, быв в Казани и в прочих городах, следует уже вниз но Волге и производит разные злодейства.

А в сне ж время приехал в Дубовку Волского войска есаул Савелий Тарарин и рассказывал тутошним жителям, что злодей уже приступил к Саратову, из коего он, Тарарин, бежал. В Дубовке, получив сие известие, атаман тамошних казаков Василий Персидский послал оного Тарарина с сим известием в город Царицын, дабы взята была предосторожность; откуда и послана была легкая полевая команда при командире майоре фон-Дице злодею навстречу, которая, не заходя в Дубовку, туда прямо и проследовала, но, прошед недалеко от Дубовки, услыша, что злодей подходит уже к Дмитриевску, оная легкая команда неизвестно для чего поворотилась назад в Царицын; но, не доходя, как видно, Царицына, попались им навстречу донские казаки и калмыки, первая — под командою при своем полковнике Кутейникове, а главным над ними — Царицынского баталиона майор Куткин; а при калмыках начальником был князь Дундуков. Сии команды когда шли против злодея, то командиры майор Куткин и полковник Кутейников заезжали в Дубовку к войсковому атаману Персидскому и взяли ко умножению своей команды несколько волских казаков при их походных атаманах Павле Климове и Климе Страшнове, и из Дубовки выступили; а, отошед от Дубовки, вверх по Волге верстах в 30-ти остановились; куда в помощь им потом вышел из Дубовки с последними казаками войсковой старшина и депутат Осип Терской, а при нем и я пошел для доказания ее императорскому величеству к службе моего усердия.

Но лишь только отъехали от Дубовки, например, верст 8, попались навстречу нам волских казаков 6 человек (как их зовут — не знаю), кои сказывали нам, что легкая полевая команда, волские казаки и калмыки злодеями разбиты, и что назади их бегут их старшины, а они едут с известием о таковом несчастий в Дубовку. Старшина Терской сперва сему не поверил и, взяв из них 3 человек с собою, поехал вперед для обстоятельного осведомления, а троих послал в Дубовку сказать о сем атаману. Проехав мы еще версты с две, увидели в великом страхе бегущих по разбитии злодеями волских старшин и казаков, коих было число [200] весьма малое, а, повстречавшись с нами, рассказывали свою неудачу против злодеев, и что легкую команду всю злодеи разбили, а калмыки при князе Дундукове и майор Куткин с донскими казаками бежали к Царицыну степью. Почему нам не осталось уже ничего более делать: рассудили с ними вместе воротиться в Дубовку. А как скоро туда приехали, то узнали, что войсковой атаман Василий Персидский с прочими старшинами, сидя на лошадях, готовы были совсем выехать из города, а есаул Борисов говорил атаману: «Когда де вы едете, так и мы от вас не отстанем». На сие атаман отвечал: «Мы де поедем теперь к князю Дундукову посоветовать и оттуда назад возвратимся скоро, а вы здесь во ожидании нас останетесь». Почему мы в Дубовке с прочими и остались, а Персидский с некоторыми старшинами уехал, не приказывая более ничего, как только, чтоб дожидались его. А чрез час времени с дороги прислал в город войскового старшину Григорья Полякова, коему поручена была команда, и чтоб он имел всякую в случае злодейского в город прихода, предосторожность.

И так Поляков, приняв команду, начал было делать в городе свои распоряжения и приказал поставить в воротах пушки, коих было в городе только две, но казаки говорили: «Чем де этим обороняться против так великого числа?» Почему Поляков, увидя и в самом деле, что стоять им в рассуждении великой толпы злодейской невозможно, оставил делать сие бесполезную осторожность, а хотел было только порох бросить в воду, дабы злодеи не воспользовались оным; но казаки, кои в кононирах, ведая, что к злодею их казак же, который был в числе конониров, передался, и о порохе, сколько оного в городе было, думая, что о сем злодея известит и им будет беда, не допустили сие исполнить, а в самом деле, как видно, задумали еще прежде приходу злодейского предателями сделаться.

Как же известно стало, что Пугачев с толпою своею от города только в 30 верстах или менее, то Поляков рассудил послать к злодею казака Федора Сленистова объявить злодею, что в городе атамана и казаков нет. Сие Поляков для того сделал: неравно злодей рассудил бы, что в городе мало людей, и обойдет мимо в рассуждении того, что город пуст и поживиться ему, злодею, будет нечем. Посланный казак Сленистов, возвратясь от самозванца, привез от него к старшине Полякову три указа, которыми повелевал злодей исполнить ему: 1) чтоб встретили его в городе с честью все жители, не исключая старого и малого. И сей указ подписан был неизвестно какою рукою тако: «Петр»; 2) злодей приказывал, чтоб от города не отгонять лошадиные табуны; а 3) дабы на Волге готовы были суда для переправы его толпы на нагорную сторону, ибо злодей сам давал знать, якобы с луговой на нагорную будет перебираться черный гусарский его полк (коего хотя и никогда не имел). Оные указы подписаны были рукою Творогова.

Поляков, получа сии указы, читал пред всеми жителями, а оные тотчас и согласились встретить самозванца, как злодей предписал. И как в тот же день самозванец с толпою подъехал к городу, то казаки вышли навстречу с знаменами, с хлебом и солью, а протопоп Яков Савин с попами шли со святыми образами, куда и старшина Поляков вышел же, хотя и против желания своего, но боясь того, чтоб предателями к тому усилен не был.

А как я на встречу злодея не вышел было, то прислал за мною Поляков и другие старшины, чтоб я был, ибо приехавший от самозванца казак Сленистов (который послан был от Полякова в стан злодея) объявлял надежным людям, в том числе и мне, что злодей и по описанию точно Пугачев (описание, самозванца ясно изображено в указе, присланном в [201] Дубовку, но не знаю откуда, с которого я имел тогда у себя копию). ¹³⁵ А как старшина Поляков, зная, что я описание о злодее читал, почему и убеждал, чтоб, конечно, вышел, осмотря злодея в точности, помогал уверять народ, что он злодей. А как я напред сего в Петербурге бывал и покойного государя видел, что и более верных людей убеждало, чтоб я вышел и осмотрел. Почему, вышед я с прочими, встретили самозванца за городом, но как наперед злодея ехала толпа яицких казаков, а старшина Поляков, не зная кто из них называется государем, спрашивал у казаков: «Как де узнать нам государя?» А казаки отвечали: «Здесь де государя нет еще, а узнавайте его по тому, кто не скинет по приезде к вам шапки».

Вскоре потом приехал и злодей, которого принял с лошади атаман его Овчинников; к злодею подошел протопоп со крестом, а он, приподняв немного шапку, поцеловал крест не тут, где должно, а в самые уста спасителевы, и надел опять шапку. В самое сие время Овчинников, подошед к самозванцу, подставил ему свою руку, обернутую желтым платком, а злодей, положа на оную свою, стал допущать народ до целования, к которой подходя и целовали сперва старшина Поляков, а за ним попы И прочие, в том числе и я, Горский, подходил. Злодей сперва стоял, а потом вынесен был стул, и он, седши на оный, допущал всех кто тут ни был к скверной своей руке. Тогда я, бывши у руки злодейской, остановился от него недалеко и смотрел на него пристально, но ни малого сходства с покойным государем в сем злодее не нашел, так как и, не видав еще его в лицо, считал его не иначе как за разбойника и злодея, и тотчас, не дождавшись окончания сего происшествия, ушел в Город.

Злодей, вошед в город, пришел прямо в дом к старшине (Полякову, где и обедал. А хотя Поляков звал и меня к себе в сие время, но я не пошел, затем что не хотел больше его видеть из омерзения к нему. После обеда вскоре самозванец из города поехал в свой злодейский стан, коим расположился он близ самого города, и там ночевал, а на другой день старшину Полякова велел взять под караул и связать так, чтоб одна нога притянута была назад к шее (сие я от других слышал, а сам не видел, да и смотреть сего тиранства не хотел), а связанного таким образом велел колоть копьями, но только не до смерти. И в тот же день прислал в город из своей толпы яицкого, не знаю какого-та, старшину, коему велел собрать из тутошних дубовских казаков круг, выбрать им атамана и есаула из их же казаков, что оный и сделал; и выбрали тогда в атаманы походного атамана и депутата Василья Венеровского, а есаулом — вышепоказанного Федора Сленистова, и привели всех в верной государю Петру Федоровичу службе к присяге. После того по приказу самозванца выкачены были из питейных домов бочки с вином и выпущено все вино и пиво наземь, для того чтоб его шайки казаки не нашлись до пьяна.

После сего казаки яицкие ходили по домам и грабили жителей, в том числе и у меня взяли лошадей и все имение без остатку. А как многие не снеся сей обиды, приходили жаловаться к дубовскому атаману, выбранному Пугачевым, означенному Венеровскому и просили, чтоб он их от наглости яицких казаков защитил, то Венеровский, вступись за своих казаков, просил главных Пугачева пособников, дабы они воспретили казакам делать такие грабежи и взятое возвратили. Почему главные при Пугачеве, как они имели дружбу с Венеровским и езжали к нему в гости, обещались казаков унять и взятое у жителей возвратить. А потому в надежде, что с прочими и я может свое имение получу, [202] пришед я к Венеровскому просил его, чтоб он постарался об отыскании и моего имения. А как в то-время случился у него в доме находящийся при Пугачеве дежурным (а кто таков — не знаю), которого Венеровский и я просили, чтоб он сделал милость отыскать отнятое у меня, на то дежурный мне отвечал: «Хорошо, друг мой, я батюшке (то есть самозванцу) доложу; твое ничто не пропадет». В коем чаянии я и пошед домой. После сего в тот же день пришел ко мне саратовский казак Андрей Булатов, сказывал мне, что докладывали самозванцу об моих пограбленных пожитках, и он приказал меня отыскать и сказать, чтоб я сам к нему явился, с чем он, Булатов, ко мне и пришел- Но я просил его, Булатова, чтоб он обо мне не сказывал самозванцу, что меня видел, ибо я не намерен был сам к нему итти, боясь, чтоб по какому-нибудь навету не пострадать и мне также, как старшине Полякову. Булатов же сказал: «Ну, инде, как хочешь, но лучше де явись к нему, когда он спрашивает, чтоб после худого чего не было; однако ж де скажу, что тебя не нашел». А в то же время и атаман Венеровский нашед меня, сказывал, чтоб я непременно явился к самозванцу, потому что велено меня искать, так это де худо будет. А как он мне был хороший приятель, а к тому ж он и сам служил и повиновался самозванцу поневоле и был одних со мною мыслей, то есть, что считал Пугачева за вора и разбойника, почему, более не принуждая, меня оставил и сказал только, чтоб я не попался кому-нибудь из его толпы.

На третий день самозванец поднялся с своею шайкою от города, а при отъезде старшину Полякова, который мучился еще связанный, велел приколоть и пятерил ¹³⁶ двоих из своей толпы. Но кто они такие — не знаю, только слышал, что один из них — бывший у него в толпе какой-то сержант, и сего за то, что он, напившись пьяный, самозванца бранил и называл разбойником Пугачевым.

Я же по тех пор, пока толпа от города отступила, прятался по разным домам, дабы меня не сыскали, ибо я слышал от знакомых мне, что он еще после меня в другой раз спрашивал, да и по уезде своем оставшейся в Дубовке своей партии (которая оставлена была для печения на толпу хлебов и дожидалась платья, кое шили тутошние женщины на некоторых из самозванцевых любимцев) велел меня отыскать. Причины я не знаю, для чего меня велел искать самозванец, но думаю, что бывшие у него в шайке дубовские казаки, кои были при нем полковниками — Александр Толмачев и Иван Попов, как они мне были хорошие приятели, конечно, или самому самозванцу, так как из них Толмачев был его любимец, или же его ближним одобрили, как они и после сего обо мне отзывались им хорошо. Но я не только хотел быть участником в злодействе Пугачеву, но лучше положил лишиться всего своего имения, нежели итти к нему и просить его самого.

По выезде самозванца с толпою вышел я из двора вон и пришел к атаману Венеровскому наведаться, не слыхал ли чего он еще обо мне и не ищут ли меня, на что он мне сказал: «Тебя де искали и еще но, для бога, не попадись как-нибудь оставшимся здесь толпы самозванцевой казакам». В то же время, узнав означенный приятель мой полковник Иван Попов (который так же оставался в городе), что я у Венеровского, зазвал меня к себе и спрашивал: «Что, брат, ведь тебя искал самозванец; много и у меня об тебе спрашивал, но я де сказал, что не энаю; однако ж как де ты думаешь, ты ведь самозванца то видел, скажи, пожалуй, похож ли он на государя, коего ты знавал?» Тогда я ему, Попову, говорил, что он нимало на покойного государя не походит и что этот — сущий разбойник. А Попов говорил: «Как же, братец, нам быть, что делать, мы пропадем, куда нам деваться? Везде окружены его толпою, поневоле станешь слушаться, он де велел мне за тобою ехать, так как [203] не поедешь». Наконец, посоветовав с ним, Поповым, положили лучше ехать за ним в толпу и искать там случая сего злодея как-нибудь истребить и, так уговорившись, с ним быть в том единодушным и друг друга не выдавать. Для всякого внезапного случая, призвав священника соборной Успенской церкви Ивана Афанасьева, исповедывались и, открывши по духовенству ему только одному свое намерение, поехали из Дубовки вслед за самозванцем тот же день с казаками толпы злодейской, коих было двое, и меня искали, ибо они на то время случились быть у Попова, как я к нему пришел. Товарищ же мой Попов и жену свою взял с собою потому, что она не отстала от него.

Наехали мы на самозванца на речке Пичуге подле самой Волги, от Дубовки в 9 верстах отстоящей, при которой он стоял с своею толпою станом; приехавши туда ввечеру поздно, ночевали. На другой день поутру увиделся я с казаком Булатовым (тот, который в Дубовке от самозванца приходил ко мне и к нему звал), который, увидя меня, говорил, что хотя самозванец и велел ему меня сыскать, прислать к себе, но он, Булатов, еще о том не объявлял самозванцу, что меня будто бы он не сыскал. А чтоб самозванец за то на меня не осердился и не счел за ослушание, что я в первый день к нему не явился, к моей предосторожности Булатов велел мне, когда я увижусь с самозванцем, то сказать, будто бы я с ним приехал, что и исполнить и обещался. Булатов повел меня к палатке самозванцевой; не дошед же до оной сажен пяти, остановил меня и, подойдя к стоящему у палатки первому при самозванце казаку Ивану Творогову, говорил с ним, но что такое — я не слыхал. Творогов, выслушав его, подошед ко мне с Булатовым спрашивал: «Тебя что ли пограбили?» А я отвечал: «Меня, сударь». Творогов же на то сказал: «Хорошо, друг мой, я батюшке доложу». Пошел отменяв палатку. А в то время, не помню — кто такой, бывший же при Пугачеве, сказал: «Когда де государь выйдет сюда, так ты стань пред ним на колени». Вскоре вышел из палатки самозванец, указав на меня рукою, спрашивал: «Тот ли?» А Творогов отвечал: «Он, сударь». А я тотчас стал перед ним на колени. Самозванец на то сказал: «Хорошо». Потом, увидя позади меня стоящих также на коленях малороссиян, пришедших из-за Волги для покорения, и калмык — всех человек 100 или более, опросил: «А это что такое?» Творогов отвечал: «Это к тебе же, батюшка, приехали служить». А самозванец, сказавши: «В полк их отдайте», пошел к Волге к стоящему близ берега его судну. А казак — не знаю, кто таков, подошед ко мне, я стоял еще все на коленях, сказал: «Встань, подите сюда, приказано вам тут подождать», и поставил меня к знаменам. Постояв тут немного, подошед ко мне Творогов, спрашивает: «Что вы тут стоите?» Я отвечал, что м:не велено тут дожидаться, а он и пошел от меня в палатку самозванцеву, где уже самозванец был. Потом, вышед ко мне, он же, Творогов, взяв, привел меня к злодейской так называемой коллегии, к которой в то же время пришел вышесказанный мною полковник Толмачев и говорил Творогову: «Батюшка де приказал мне написать патент поскорее, так, пожалуй, Иван Александрович, прикажи». А Творогов приказал называющемуся у них в коллегии секретарем Дубровскому написать; Дубровский приказывал написать писарю, а писарь-говорил: «Бумаги де нет, а вот есть де гербовая». Дубровский на то: «Ну, братец, пиши на ней, все равно».

Между тем, как писарь писал патент означенному Толмачеву на полковничий чин, то подошли к нам многие из яицких казаков; а как они меня не знали, то спрашивали у Творогова и у Толмачева, кто я таков, коим они и рассказывали: «Он де приехал из Москвы в Дубовку, но тут наши казаки разграбили, так де он просит о возвращении у него ограбленного, дежурный де докладывал об нем еще в Дубовке, а батюшка де приказал его сыскать, так затем-то де он сюда приехал». А [204] пришедший с ними ж казак яицкий Чумаков говорил: «Ба! Да и мне он знаком, когда де мы в 1768 году были в Петербурге с нашим атаманом войсковым Петром Тамбовцовым, тогда де я еще там знавал, он к нам хаживал и мы о ним вместе были у руки его высочества Павла Петровича». А как сие была правда, то и я им подтвердил: «Это де правда, помню с Петром Васильевичем был я у руки его высочества». Тогда казаки иные говорили мне: «Не тужи де, батюшка все тебе возвратит и со сторицею», а другие: «Пожалуй де, будь нам знаком и живи с нами дружески». Толмачев же говорил: «Вот де батющка-то как награждает, мне де пожаловал 500 рублей золотыми. Так будь де ты только верен, а то оставлен не будешь». После сего пили все водку и разошлись в разные места. А приехавший со мною и тут же бывший полковник Попов взял меня, Творогова и еще двоих или троих человек к себе в гости, у коего мы обедали.

После обеда вскоре ударили в барабан поход, стали с сего места всею толпою подыматься. Мы все также, вставши, стали собираться, и смотря на народ, увидели на берегу толпу, и видно было, что тут же и самозванец находился верхом на лошади. Подъехав к тому месту, усмотрели, что лежали две кучи большие медных денег и около него стояла куча калмык, а один человек, видно что малороссианин, стоял перед ним на коленях. Самозванец приказывал стоящему подле его какому-то татарину-старику: «Смотри же, мулла, раздели всем калмыкам поровну и никакого из них не задели, а владельцев их я вчерась уже всех наградил». Татарин говорил: «Изволь, батюшка, разделю, никто обижен не будет». После сего самозванец, обратясь к стоящему пред ним на коленях, говорил: «Скажи же правду, давно ли ты был в Царицыне-то?» «А малороссианин: «Нет де, сударь, я право там давно не был, а был на Волге выше Царицына верст за 30, ловил рыбу».

Потом самозванец поехал на лошади в поход вниз по Волге, куда уже его толпа поднялась и ехала, а за ним и я с Поповым и с другими в куче поехал. Приехавши на Нижнюю речку Пичугу, от первой верст с 13, остановились и тут ночевали.

На другой день поутру приехал в нашу с Поповым ставку казак и говорил: «Приказано де вам в коллегию быть». Тогда я с Поповым, сев на лошадей, приехали к секретарю Дубровскому, а спрося у него о причине, зачем нас опрашивали, услышали, что за нами посылал Творогов. А как недалеко от сего места и самозванец с Твороговым, стоя, что-то разговаривали, тогда мы, подошед к самозванцу, поклонясь ему, стали поодаль. Самозванец, держа в руках золотой офицерский эполет, спрашивал у Творогова: «Какую бы мне сделать шапку калмыцкому владельцу?» Творогов на то отвечал: «Какую де, батюшка, изволите». Пришедший же со мною полковник Попов под эту речь сказал: «Надобно де, государь, сделать золо». Самозванец спрашивал: «А что такое золо?» Попов отвечал: «А это де, сударь, большая золотая кисть, которая бы всю шапку закрывала, у них сие в великой чести». Самозванец на то: «Это де пустое, я ему сделаю и всю в кистях такую, что еще никоторый государь их ханам не жаловал». Проговори сие, сам пошел в палатку, и за ним Творогов, а мы на том же месте остановились.

Вскоре же вышел из палатки Творогов и, подошед, взяв меня за руку, говорил: «Пожалуй-ка сюда» и отвел от Попова в сторону, помявшись несколько и потупивши глаза вниз, спрашивал: «Что, сударь, знаете ли вы по-немецки?» Я на то отвечал: «Нет, сударь, не знаю». Творогов говорил: «Когда де вам не знать, вы часто бывали в Москве и в Петербурге». Тогда я говорил: «Мы хотя и бываем в Петербурге, только не в таких упражняемся науках, а в порученном нам деле в Уложенной комиссии, да я того (то есть смыслу) в нас еще недостает». Под то [205] слово подошел к нам и Попов. Творогов еще меня спрашивал: «Других каких наук не знаете ль, сударь?» А как я отвечал, что никаких не знаю, то он еще опрашивал: «Да хоть серебряного мастерства не знаете ли?» Я, рассмеявшись, отвечал: «Нет, сударь, где нам этому учиться, родители наши обучили нас с нуждою и российской грамоте и приучали больше к службе, чтоб умел хорошенько владеть конем и ружьем». Попов под это слово сказал: «Где де нам таких наук знать, я засвидетельствую, что он также как и я не учились; я коротко знаю, ибо мы с ним взросли вместе». Творогов отошел от нас в палатку самозванцову и ту же минуту, вышед опять, говорил мне: «Пожалуйте, батюшка вас спрашивает». А я, вынув пистолет, бывший у меня за поясом, положил у стоящей тут коляски и спрашивал у Творогова: «Как сударь прикажите шашку (то есть саблю) снять что ли?» А Творогов на то сказал: «Скиньте и шашку». Я, снявши шашку, положил на землю и пошел за ним, а Попов тут остался.

Вошед я в палатку, по знаку, данному от Творогова, поклонясь, стал перед самозванцем на колени, который тогда сидел впереди на кошме, и перед ним разослана была скатерть и на ней поставлены тарелки, на коих лежали разные рыбы, икра, арбузы и ломаные калачи, и около скатерти сидели ближние его казаки человек до десяти. Самозванец говорил: «Здравствуйте, мой друг, кому ты присягал?» А я, стоя на коленях, отвечал: «Я, сударь, присягал всемилостивейшей государыне в вечном блаженстве достойный памяти императрице Елисавете Петровне». И еще когда я речь свою всю не окончил, а только выговорил «всемилостивейшей государыне», то сидевшие казаки все взглянули на меня быстро, но когда я все вышеписанное выговорил, то казаки, взглянувши друг на друга, потупили глаза. Самозванец спрашивал: «Давно ли ты в службе?» Я отвечал, что с 1748 года. Самозванец спрашивал: «После государыни Елисаветы Петровны, кому ты еще присягал?». Я отвечал: «Еще, сударь, присягал государю императору Петру Третьему». Самозванец спрашивал: «А потом кому?» Я отвечал: «А потом, сударь, когда было обнародовано указами, что государь Петр Третий скончался и воцарилась государыня Екатерина Алексеевна, та« мы ей присягали и наследнику Павлу Петровичу». Самозванец еще спрашивал: «Давно ли ты, друг мой, из Москвы?» Я отвечал: «Есть, сударь, уже месяца с три и больше». Самозванец спрашивал: «Что там про меня говорят?» Я отвечал: «Говорят, сударь, что под Оренбургом и около тех мест воюет Пугачев». Самозванец рассмеялся и, указав на сидящего подле его по правую руку мальчика, говорил, трепав его по плечу: «Вот, друг мой, Пугачева сын Трофим Емельянович после его остался, а его уже нет в живе». И когда самозванец трепал мальчика, то и оный смеялся. Окончивши вышесказанные слова, самозванец, колотивши себя рукою в грудь, говорил громко: «Вот, друг мой, Петр Третий, император». При сих речах сидящие с самозванцем пред разосланною на кошме скатертью казаки приклонили головы к кошме. На что смотря, и я упал вниз и лежал пред ним на земле. А самозванец продолжал: «Знал ли ты государя-то Петра Третьего? Встаньте, други мои, встаньте». Тогда все встали и я, приподнявшись, стоя на коленях, отвечал, что знал.

После сего самозванец велел мне сесть и поднести всем по чарке водки, и пили, в том числе и я, сперва за здоровье государя Петра Федоровича, а после за здоровье Устиньи, именуя ее государынею, а, наконец, государя великого князя Павла Петровича с супругою великою княгинею Натальею Алексеевною.

В продолжение сего, когда пили водку, самозванец, смотря на меня, говорил: «Я де украден генералом Масловым и из Петербурга в 3 дня в Киеве стал, а в проезде в так скорое время загонял 18 лошадей и заплатил за каждую по 10 или по 100 империалов, точно сего не [206] упомню, только великую сумму». На что яицкие казаки, дивясь, говорили между собою тихо: «Смотри-ка де, пожалуй, по 1000 рублей давал за лошадь». Самозванец продолжал: «Естьли бог велит в тех местах мне еще быть, то. я так сделаю, чтоб они меня в роды родов помнили». Сие сказано в тех мыслях, чтоб наградить тамошних жителей. Потом, взглянув на меня еще и вздохнувши, говорил: «Пошаталась моя головушка, други мои, вот я пришел в Илек, да вот в их доме, — указывая на Творогова, — был, а атаман их изданному мною манифесту не поверил было. Вот честной человек, — говорил Творогову (причем Творогов поклонился), — а брат у него — плут, не узнал своего государя; естьли де он мне попадется, даром что его брат у меня и я его люблю, только повешу. Я, друг мой, — смотря на меня говорил, издал манифест, так атаман их не поверил; однако, он петли-та у меня не оторвал, я его повесил».

Потом спрашивал у всех: «Далеко ли до Царицына?» Попов отвечал: «Бог де знает, сударь, мы давно уже там не бывали, только от Дубовки всего считается 53 версты». Самозванец еще спрашивал у меня и у Попова: «Что, господа, скажете, как Царицын крепок?» Тогда я отвечал : «Весьма, сударь, крепок, так что приступу нет, я этакого треугольника и не видывал». Самозванец спрашивал: «Почему это он треугольник-ат?» А я отвечал: «Потому, сударь, что изнутри России и сухим путем по Волге подле линии стал угол, другой из-за линии с Кубанской и Горской азиатских стал угол же, а третий — что водяною коммуникациею ниоткуда подъехать к нему неможно».

Самозванец говорил: «Нет, мой друг, царь Иван Васильевич под Казанью 7 лет стоял, а у меня в 3 часа пеплом покрылась. Да, господа, полно, что нам в Царицыне делать? Пройдем его и пойдем на Дон, а с Дону пройдем мы в Москву, так как в главное место, и приду так, как глава к главе; чем нам по хвостам-та хватать, так хвосты та все тогда к главе приклонятся; божественные книги доказывают, что я на престол взойду».

По окончании всего оного самозванец спрашивал меня: «С кем же ты теперь едешь?». А Попов отвечал: «Да он теперь у меня, сударь, и на моей лошади едет». Самозванец говорил: «Ты де ограблен, так узнавай у кого свое, я возвращу, а сверх того, естьли ты чего не отыщешь, я тебя, друг мой, не оставлю. Ну, подите теперь с богом». После сего я с Поповым вышел вон, а самозванец с казаками остался в палатке.

Ввечеру вдруг услышали в толпе суматоху, а мы, не знав сему причины, с Поповым пришли наведаться к их так названной коллегии, где сказали нам, что самозванец с некоторыми казаками неизвестно куда поехал. И так мы, пришед обратно к своей ставке, ночевали. Поутру на другой день поднялись со всею толпою к Царицыну и на походе уже узнали, что самозванец, с вечеру ездивши куда-то, привез с тобою Донского войска полковника Кутейникова и 3 казаков донских, коих по утру в тот день закололи; да бывшему в толпе дубовскому казаку Ивану Федорову отрубили голову за то, что он, ездивши в вечеру за самозванцем в то место, где поймали Кутейникова, намерялся самозванца заколоть.

Не доезжая до Царицына верст 5, в полдни остановились. С сего места самозванец ездил с своими советниками к Царицынской линии на вал и там с ними, видно, советовал, но о чем — я не знаю; чрез полчаса возвратился обратно и пошел вперед к Царицыну, а на походе отправил наперед к сему городу казака Федора Чумакова с артиллериею, а сам со всею толпою пошел за линию, где к нему подъезжали с 500 человек или больше донских казаков. Что они говорили — не знаю, потому что был от них далеко, из которых многие уехали опять к городу, а другие при шести знаменах пристали к самозванцу и с ним вместе поехали [207] мимо Царищьгда вниз, а Чумаков с артиллериею остался для приступа к городу.

Не доехавши до Сарпинской колонии верст трех, от Царицына в 25 верстах, самозванец с толпою остановился ночевать; куда к нему и Чумаков с артиллериею и с бывшею при нем шайкою, отступя от Царицына, пришел уже ночью. Поутру, вставши, видели, что по всей толпе развозили и раздавали по полкам боченки винограда, взятые у ехавших из Астрахани в Москву с обозом купцов. А как я, увидя означенного Толмачева, говорил: «Ведь вы разорили сих мужиков, у кого этот виноград взяли». А Толмачев отвечал: «Батюшка де обещался в Москве отдать им деньги». Отобедав на сем месте, пустились опять в путь чрез Сарпинскую колонию, близ которой мы ночевали и в которую до нашего еще приезда передовые Пугачева партии, приехавши, тут чинили грабеж, а жителей в оной никого не было, ибо от приближения толпы дня за два разбежались.

Отъехавши от Сарпинского колонка верст 20, ночевали. На другой день, что было августа 23 числа, пришли в урочище, называемое Сальникова ватага, где, препроводив остальную часть дня, ночевали. А 24-го числа, как помнится, был день воскресный, то все главные Пугачева любимцы, переходя друг к другу в гости, напоследок пришли все к полковнику Толмачеву, который принял всех их, потчивал чаем и водкою, равно как и меня, ибо я в сие время у него быть случился; и тут гораздо понапились. А как хмель забрал, то зачали говорить Устиньин брат, Егор Кузнецов: «Вот, братцы, коли бог донесет до Яицкого городка, там-то я вас угощу. Слава богу, по милости батюшки нам есть чем потчивать, там увидете мою сестрицу государыню Устинью Петровну». Чумаков перебив речь Кузнецова, говорил мне: «Ну, брат, подлинно, то-то красавица, уже я де довольно видал хороших, только этакой красавицы не видывал». А как я, смотря на Егора Кузнецова, поелику он ей брат родной, думал по сходству может их лица и об ней судить, то Чумаков и другие говорили: «Что ты на него смотришь, ты думаешь, что он похож на нее? Нет, это какой-то, у них выродок, а ту посмотрит-ка глаз-та что ли или брови-та, так уж полно и говорить, одним словом — великая красавица». Посидевши тут довольное время, в кое много кое-чего врали, но я всего пересказать не припомню, разошлись все по ставкам.

В тот же день ввечеру, приехав ко мне, полковник Толмачев говорил: «Тебя де сего дня спрашивал батюшка (то есть самозванец) и говорил, что де я его долго не вижу, для чего он ко мне не ходит?» Тогда я принужден был итти к нему, дабы не счел он за ослушание. Пришед я к самозванцеву шурину Егору Кузнецову и спрашивал: «Зачем государь меня спрашивал?» Кузнецов говорил: «Да, батюшка тебя спрашивал, только не знаю зачем. Поди ты к нему теперь». И так я, пришед к его палатке, у которой он стоял, поклонился, а он, увидя меня, спрашивал: «Что ты, друг мой, здоров ли?» Я отвечал: «Нет, батюшка, не очень здоров». А самозванец говорил: «Помилуй, бог, здоровье паче всего богатства на свете». Потом, обратясь к Творогову, сказал: «Что же у тебя, Иван

Александрович, в коллегии-та делается, поскорее подавайте, уже поздно, да и еще дело есть». Творогов отвечал: «Тотчас, сударь».

Тут пришел пред самозванца бывший у него в толпе полковник Голев, мужик старый и высокий, с усами, несколько пьяный и, держа в руке большой крест медной, стал на колени и говорил: «Когда ж, батюшка, ты меня пожалуешь в бригадиры, ведь я тебе довольно уже служил, навербовал тебе гусар 700 человек, а 300 довербую, полковника де ведь есть уже на мое место». Самозванец, смеючись с казаками, говорил: «Ну, пошел, теперь кто пьяных жалует, выводи полк-ат свой наружу. Да и вы, господа, — говоря прочим около его стоящим, — приготовьте свои полки, выведите на поле и там ночуйте. Да будьте осторожны, [208] неприятель де близко нас, завтра будет у нас работа. Да что, господа, съезжать ли нам с этого места: я осмотрел сам, кажется, место сие хорошо, пушек с 40 у нас есть, обороняться будем». Казаки отвечали: «Хорошо, батюшка». Самозванец же, оборотись к означенному Голеву, стоящему уже пред ним на ногах, спрашивал его: «А что, Голев, много ли я тебя бивал, как я был еще князем?» А Голев отвечал: «Нет, батюшка, однова только вы меня ударили в грудь», сказал и чем, но я теперь не припомню. Самозванец говорил: «Эк ты так долго помнишь, да где я тебя бил?», а Голев отвечал: «Да в Зимнем де дворце, сударь, в те поры как вы вели лейб-компанской корпус».

Сей Голев — какой человек и как его зовут, я не знаю, только слышал от казаков, что он служил в гвардии и отставлен сержантом; приметами он: росту высок, лет 60, бороду бреет, а только в одних усах ходит.

Между тем пришел из коллегии секретарь Алексей Дубровский и принес с собою в руках много бумаг. Самозванец тотчас велел одним полковникам и старшинам стать в круг и пред ними Дубровскому читать, который и читал, как я могу припомнить, следующие слова: «Божиею милостию мы, Петр Третий, император и самодержец Всероссийский, жалуем мы от армии нашей в генералы-фельдмаршалы и всех орденов кавалеры атамана Андрея Овчинникова, в генералы-аншефы и, — не упомню во сколько орденов, — в кавалеры Афанасия Перфильева, в генералы-фельдцейхмейстеры и обоих орденов в кавалеры Федора Чумакова, в генералы-поручики обоих орденов в кавалеры и Государственной военной коллегии в члены Ивана Творогова, в камергеры и обоих орденов в кавалеры, — не упомню кого, — в военную ж коллегию полковника Алексея Дубровского обер-секретарем, в секретари», — не упомню, писаря какого-то. После сего читал наставление полковникам, каким образом им быть в походе, и чтоб казаки от своих полков не отставали и по ночам бы не кричали и тем бы не беспокоивали самозванца. Естьли ж казак в чем-нибудь провинится в первый раз, то полковник наказывает телесно, а ежели кто в другой раз провинится, то вешать самим полковникам, не докладываясь.

По прочтении всего оного, пожалованные в чины друг друга поздравляли и от всех других, кто тут стоял, также были поздравляемы, наконец, пошли к самозванцу благодарить и пили у него, как я слышал, водку. Но я там не был, ибо я по прочтении вышеписанных пасквилей, пошел в свою ставку, да и приходил я в сие сборище, как выше я показал, по зову самозванца, коего ослушаться я не смел. А зачем он меня к себе призывал — не знаю, и более вышеписанных речей со мною не говорил.

На другой день, то есть 25-то числа августа, поутру на самой заре слышна была пушечная стрельба, коя присходила от сражения самозванцевой толпы с верными ее императорского величества войсками, куда толпа, по слуху, что близко настигают их воинские команды, вышла из стану еще с вечера и там ночевала. Не дождавшись окончания стрельбы, вся самозванцева ставка пошла вниз, в числе коих и я находился. И, отъехав не больше как с версту, увидели бегущие толпы за ними вслед без всякого порядка с известием таким, что они разбиты и пушки у них все отняты; вслед за ними прибежал и самозванец, крича казакам несколько раз: «Стой!» Но они, не останавливаясь нимало, оставя все повозки, ударились только верхами, за коими и я поехал, боясь к верным войскам назад воротиться, дабы в жару не сочли меня злодеем и не убили; а сверх того хотел, узнав мысли самозванца, куда он намерен бежать, и с таковым уже известием явиться к войскам, где будет ближе. Бежало всех тут с самозванцем человек до 700, кои, боясь, чтоб верные войска не догнали, бросали по дорогам изредка разное [209] платье и деньги, дабы военные команды, польстясь на добычу, не столь за ними скоро гнались и дали им от себя убраться подалее.

Не доехав до Черного Яру верст 17, призвав меня к себе, самозванец говорил: «Вот, друг мой, мы все растерялись, и хлеба у нас ни у кого нет. Как нам быть?» А, обратясь к яицким казакам, спрашивал: «Много ли нас осталось? Есть ли человек с 1000?» А яицкие отвечали: «Нет де, батюшка, много до 1000 не достанет». Самозванец опрашивал меня: «Можно ли де нам отсюда пройти в Моздок?» Я ему отвечал: «Я, сударь, в Моздоке не бывал и не знаю». А яицкие казаки подхватили: «Что нам, батюшка, в Моздоке делать, лучше перейдем чрез Волгу на Ахтубу-реку к Селитренному городку; тут добудем мы хлеба и пойдем Чернями близ моря по ватагам к Яику реке, а хлеба мы по ватагам сыщем довольно». Самозванец опрашивал: «Да есть ли де по ватагам кони?» Казаки отвечали: «Там де коней и скота довольно». Самозванец сказал: «Ну, ин хорошо, поедем туда». В сем месте догнал нас один бывший в толпе кононер — не знаю, кто такой, оставшийся от разбитой их шайки, который приехал на лошади названного от самозванца фельдмаршалом Овчинникова, а Овчинников пропал на месте сражения без вести; а как казаки яицкие, льстясь на доброту лошади и на ней конского убора, хотели было у него взять себе, то самозванец воспретил им, чтоб они у него лошади не брали, говоря при том так: «Лишь бы были у нас люди, а лошади будут». А обратясь ко мне, спрашивал: «Где де наши полковники Толмачев, Старицкий и Неженаткин — (казаки дубовские и мне знакомые), конечно, де они пропали, а я де кажется вчерась Толмачеву и лошадь дал резвую из-под себя». Но как я, не зная, куда они девались, не мог его уведомить, то самозванец спрашивал меня: «Ну, мой друг, будешь ли ты мне верен? Вот итти де нам теперь надобно за Волгу». Тогда я отвечал: «Как де батюшка, не быть верну, естьли бы я не был верен, я бы от вас давно отстал, но я хочу, батюшка, вам служить до последнего моего издыхания. Вот де ведь, которые были вам верны и коих вы жаловали чинами, золотыми деньгами и коньми, тех вы никого при себе не видите, а я де хоть и никакого не получил удовольствия, однако ж я при вас», сии слова говорил я самозванцу и обещался служить ему верно не для того, чтоб в самом деле желал к нему прилепиться и быть участником в его злодействиях, но для того, что хотел изведать его злодейское намерение и наклонность, куда он за Волгу путь свой возьмет и что предпринимать хочет, а с тем думал, отстав от него, для возвещения о том его намерении явиться к какому-нибудь воинскому командиру или в присутственном месте, где будет способнее. Давши же злодею притворное обещание, спрашивал его: «Куда ж мы, батюшка, теперь пойдем?» Самозванец тогда мне отвечал: «А вот, друг мой, пойдем Чернями (морской берег), подле моря к реке Яику, перешедши мы Яик, пойдем на Трухменской кряж. Тут у меня есть знакомые владельцы или старшины, — подлинно теперь не припомню, только трухменские, — они де мне очень знакомы. Чрез их землю, хоть и трудно, пройдем мы в Персию. В Персии у меня ханы знакомые (коих и имена двоих назвал, но я не припомню); хотя они и разорены, однако ж они мне помогут».

Выговорив сии слова, самозванец поскакал с тремя или четырьмя казаками к болоту, недалеко от сего места отстоящему, за коим и я, не знав причину, поскакал же; а подъехав туда, видел, что самозванец пил воду, а напившись, хвалил, что сия вода еще лучше речной. Почему и я также, слезши с лошади, стал пить.

Между тем, как я пил, самозванец с казаками, не говоря мне больше ничего, поскакал за толпою, коя в сие время, как мы от нее отлучились к болоту, не останавливаясь, шла прямо к Волге и сошла в лежащий подле сего луг. [210]

Тогда я, видя, что остался один с одним только из дубовских казаков малолетком Поповым, который также взят злодеем из Дубовки и по знакомству со мною в сие время был при мне, и но разбитии от меня не отставал, так как и к болоту за мною из толпы приехал, то я почел с сего места от злодея отстать за удобный случай, ибо где я стоял у болота было место высокое, и злодей с толпою, спустяся в луг к Волге, не мог никак нас видеть.

Таким образом я вместе с означенным малолетком предпринял намерение явиться в городе Черном Яру, который от сего места был верст 15. Подъехавши к Черному Яру, увидел я, что форштат городской был в пламени; а приехав туда, узнал, что комендант города нарочно зажег форштат городской, боясь приближения злодеев, и приготовился совсем з земляном городе к отпору.

Когда ж я подъезжал к городу и был от оного в полуверсте, то выехали ко мне навстречу 4 человека казаки, из коих двое, меня узнавши, спрашивали, откуда я взялся и далеко ли от них злодейская толпа.

Коим я рассказал о совершенном поражении злодея и приехал с ними в город. Как скоро я приехал, то тот же час явясь к правящему комендантскую должность майору Перепечину, объявлял ему, что злодей совершенно верными войсками разбит и бежал к Волге, сказывая ему точно то место, где я его с небольшою шайкою оставил, просил-при том, чтоб он послал от себя для его преследования и непропуску чрез Волгу команду или же бы послал уведомить о наклонности злодея находящиеся, как думать не в дальнем расстоянии, верные войска, кои может быть, не знав о злодее, куда путь свой взял, ищут по другим местам бесплодно.

Но комендант, сочтя меня за шпиона, не веря моему показанию, сего не сделал, а приказал меня обывателям тутошним бить, кои и били меня пинками и кулаками, а Перепечин устращивал еще заколоть и бросить в воду. Потом сам сорвал с меня депутатский знак и велел снять все платье; причем взяли ассигнацию во 100 рублей, денег серебряных рублей с 5 или больше, шашку серебряную и вексель, по коему я в Москве ходатайство имел в 1000 рублей и, пока он сочинял рапорт к астраханскому губернатору, связал мне руки назад и связанного держал часа с четыре. По написании рапорта отправил меня на судне с пушками по Волге в Астрахань до Енатаевской крепости, причем и из отобранного у меня отправил к господину губернатору только вексель, пашпорт, данный мне из Уложенной комиссии, и ассигнацию (кои остались в Астрахани), а прочее оставил все у себя.

В проезд мой дорогою слышат я от казаков, что сие судно, на котором мы ехали, майор Перепечин нарочно для себя приготовил, чтоб в случае приближения злодеев сесть в сие судно и плыть по Волге. В Енатаевской крепости комендант полковник Петрулин, расспроси меня, отправил в Астрахань, а уверясь на моем показании, приказал воротить с дороги свой экипаж, жену и детей, которых было он отправил в Астрахань.

По привозе в Астрахань представили меня господину губернатору Кречетникову, который расспрашивал сперва словесно, а потом и письменно. Секретарь приказал допросить и, хотя я показывал всю истину, так как и в сем допросе, но бывший при чинимом мне допросе господин губернаторский товарищ Баранов, не веря моему показанию, приказал мне сковать ноги и руки назад, а потом на шею положить цепь и прибить ее к стене, так чтоб лежать было не можно, а только что сидеть; что все и сделано. На другой день пришел он же, господин Баранов, спрашивал меня пристрастно под плетьми и сек без милости, но я и под пристрастным расспросом показал то же, что и прежде. А как я ему, господину Баранову, напомянул о высочайшем ее величества манифесте, в [211] силу которого депутаты удостоены собственным ее величества покровительством и что депутатов телесно наказывать запрещено без докладу, но господин Баранов сказал: «Что тебе толковать об манифесте, я его знаю».

После пристрастного расспроса держали меня также скованного более недели, потом отправили с другими колодниками в Царицын, в коем держали две недели, из Царицына отвезли в Саратов, к господину генерал-майору Мансурову, который, спроса меня на словах, чрез 8 дней отправил в Симбирск к господину генерал-аншефу и кавалеру графу Петру Ивановичу Панину. Из Симбирска де прислан в Казань в Секретную комиссию.

Самозванца, как выше я показал, считал всегда не иначе как злодеем и не только у него не служил, но и ни малейшего желания не имел быть у него в толпе, а будучи окружен со всех сторон его толпою и деться было некуда, почему и принужден был ехать за ним, имея при том всегда то намерение, что сего злодея истребить, и соглашался сие исполнить, как выше (показал, сначала с атаманом Поповым, а потом, не доезжая Сарпинского коленка, и с казаками Волского войска Антиповской станицы Родионом Забуруновым, а с другим Некрасовым, но имя его забыл (кои теперь находятся в означенной станице). Но как сего исполнить не допустила невозможность, потому что злодей всегда окружен был яицкими казаками, и никто к самозванцу столь близки не были как они (а сии к злодею чрез меру были преданы), то, наконец, по разбитии его в последний раз, принужден был следовать за ним и дать ему обещание служить для того только, чтоб, узнав его намерение, где надлежит, объявить, но со всем тем памятуя и первое намерение естьли случай бы додал произвесть оное в действо.

Когда по бытности моей в толпе проехали мы Сарпинскую колонию, то полковник Толмачев злодейским начальникам говорил обо мне, в том числе Чумакову и Творогову: «Что де ведь Василий-та Горской уже пятой день с нами следует, а чина ему никакого не дали». На что Чумаков отвечал: «Будет де еще пожалован». Однако ж, я во всю бытность у злодея никакого чину не имел, да и Толмачева о старательстве не просил, а любили меня, потому слышали, что и добрый человек.

В прочем показать более ничего не имею и объявил в сем допросе все по чистой моей совести, так как явиться на страшном суде Христове.

Ноября 1-го дня вышеписанный Горской вторично призывая был в комиссию и спрашиван, не имеет ли еще чего в пополнение к своему допросу сказать, объявил следующее:

Когда в бытность мою в злодейской шайке призван я был в палатку к самозванцу и пили водку, тогда я, выпивши вина за здравие его высочества государя цесаревича и великого князя Павла Петровича и супруги его Натальи Алексеевны, колпак серебряной, из которого я пил, опрокинул себе на голову в знак моего усердия по нашему старинному казацкому обычаю, выговорив сии слова: «Здравствуй, государь, великий князь с любезною супругою, на многая лета».

Будучи ж на Сальниковой ватаге у полковника Толмачева в гостях, причем были многие любимцы злодейские, между многими разговорами шурин Пугачева Егор Кузнецов говорил следующее: «К нам де скоро будет и молодой государь». А как я его спросил: «Какой это (молодой государь?» То Кузнецов сказал: «Цесаревич де Павел Петрович». Я еще спросил: «Да разве его высочество знает, что батюшка его здесь?» Кузнецов отвечал: «Батюшка де к нему много раз писал, да все перехватывали письма, однако ж дошло одно письмо, — но чрез кого — не сказал, — так де цесаревич писал на это к батюшке, что он скоро сюда будет, а сверх того писал, что и он много от себя письма посылал да и [212] генерала послал от себя (какого не сказал), но так же и генерал на дороге перехвачен».

К сему допросу сотник и депутат Василий Горской руку приложил.

Комментарии

135. При чтении сего допроса, я, Василий Горский, сии речи отменяю, ибо такого указа я нигде не видал, но было у меня описание примет сего злодея, а от кого оное получил не упомню, — Примечание документа.

136. Т. е. казнил, отрубив руки, ноги, голову.

Спасибо команде vostlit.info за огромную работу по переводу и редактированию этих исторических документов! Это колоссальный труд волонтёров, включая ручную редактуру распознанных файлов. Источник: vostlit.info