-

ГОРНАЯ ВОЙНА В КАБИЛИИ

Кабилия и племена ее населяющие.

В африканской войне были две различные эпохи: одна из них имела, большею частию, характер оборонительный; другая, чисто наступательная, начавшись попытками, часто бесполезными, отличалась быстрыми передвижениями и решительными битвами. Ныне обе эпохи кончились: первая имеет значительное число различных представителей, из числа губернаторов, и генералов, служивших в Африке с 1830 по 1840 год; вторая, заключившаяся пленением Абдель-Кадера, сосредоточивается в одном человеке — маршале Бюжо. Второй период заслуживает особенного внимания, как верная картина тех трудностей, которые встречает французская армия в Алжирии и тех средств, которыми она располагает для перенесения [2] их. Одни из этих трудностей происходят от природы, климата и очертания страны; другие от нравов ее жителей. Африканская война имеет характер войны по преимуществу горной, и по описанию военных действии Сумалакареги, в Наварре, можно отчасти судить о том, что должны были встретить французские войска в Африке. Но в Африке горная война принимает иногда совершенно отличный характер; она становится, на некоторых пунктах территории, войною степною. Вот в чем заключается своеобразность военных действий Французов в Африке, и вот где должно искать мерила для оценки действий, предпринятых многими искусными французскими генералами и подвига, довершенного одним из них с неоспоримым превосходством. Трудности войны в Африке происходят, сказали мы, частию от природы, частию от самого неприятеля. Первые не уступают в важности вторым. В других странах, почти всегда, солдаты, после выигранного сражения, имеют в виду какой-нибудь богатый город, где они могут найти продовольствие. Так например, английские солдаты, отправляясь в экспедиции против Сеиков, идут по местности населенной и плодоносной; даже русские войска, действующие на Кавказе, могут отдохнуть на кантонир-квартирах. Напротив того, французские солдаты постоянно видят одну степь, страну жажды, как они выражаются, и знают, что, вместо отдохновения от трудов, их ожидают новые лишения, как следствие всякого выигранного сражения. Выступая в поход, они получают на десять дней продовольствия, т. е. недостаточное количество сухарей, немного более трех четвертей фунта (300 грамм) [3] мяса и около 14 золотников (60 грамм) рису, да порцию кофе вместо вина. Этого продовольствия становится обыкновенно только на неделю, и если набег (razzia) не принесет им ничего, то они принуждены питаться произведениями степи, т. е. крысами, змеями, черепахами, тушканчиками (Млекопитающиеся из семейства мышеобразных грызунов.) и корнями; они даже считают себя счастливыми, если степь не лишена этих единственных средств к поддержанию сил, и стократ счастливее, если найдут на пути своем валежник, чтобы развести огонь для сварения скудной пищи.

Таковы тяжкие лишения, представляемые в этой войне природою. Посмотрим теперь, с каким неприятелем должны бороться французские солдаты. Араб живет разбоем и грабежом; из этого истекает его наклонность к кочевому и воинственному образу жизни. С палаткою, привязанною к луке седла, он гонит свои стада куда попало, в степь, которая составляет его владение. Зарыв в яму свою пшеницу и свой ячмень, он мчится туда, куда влечет его инстинкт разрушения. Неприхотливый, неутомимый, он является всюду, где только есть возможность напасть врасплох или сделать засаду, избегает битв и с быстротою хищной птицы увивается вокруг французских обозов. Лишь только отряд выступил с ночлега, Араб устремляется на покинутый бивуак, разрывает могилы, и исторгнув из них трупы, возит их, как трофеи, между фанатическими племенами. Иногда толпа всадников показывается на горизонте; солдаты пускаются преследовать их, но едва [4] приблизились они — Арабы исчезают как дым. Французы вскоре опять находят неприятеля, только не в открытом поле, но или за кустом, или за окраиною оврага, где он подстерегает отдельных фуражиров или отсталых солдат, изнуренных усиленным переходов.

В этой войне, туземцы употребляют против Французов бесчисленные хитрости и одушевлены неумолимым фанатизмом. О пленниках не может быть и речи: африканская война есть борьба обоюдного истребления. Притом, чтобы доставить в отдаленное депо одного пленного Араба, надлежало бы отрядить по крайней мере, двух французских солдат. Араб, протягивая вам ружье в знак покорности, хочет только застрелить вас в припор; его покорность ничто иное, как новая приманка, или перемирие, которым он воспользуется при первом удобном случае.

Хотите ли проследить за одною из таких экспедиций в Африке? Вот колонна, готовая к выступлению; перед нею — беспредельная и безводная степь. Нет ни убежища от непогоды, ни средств к существованию. Потому надобно верно рассчитать величину перехода и количество продовольствия; иначе — можно подвергнуться неминуемой смерти от жажды, усталости или голода. Цель предприятия покорить, или наказать какое нибудь отдаленное племя, а между тем — отряд имеет при себе не более как на десять дней продовольствия, и притом, как мы уже видели, весьма экономно рассчитанного. Сколько условий надобно принять тут в соображение! Совершенно ли исправен обоз? Хорошо ли оседланы мулы? Иначе вьюки [5] могут им натереть спину. И главное: доброкачественны ли они? Это важно, потому что если мулы заболеют, то придется бросить их на дороге вместе с вьюками. Все подобные предосторожности необходимы; малейший недосмотр, малейшее упущение, повлечет за собою самые пагубные последствия. Сигнал к походу подан, и отряд, рассчитанный на три колонны, выступает в следующем порядке: в центре вьюки, артиллерия и сапёры; кавалерия следует далеко впереди, для того, чтобы переправа через брод или проход чрез дефиле не замедлили движения колонн. За арриергардом идет эскадрон кавалерии, назначенный для подания помощи отсталым и для отражения Арабов, которые постоянно следуют за хвостом колонны, подхватывают слабосильных, или замедляют движение, атакуя арриергард, и тем принуждая его останавливаться. Если колонна наступает решительно, они скрываются; но, заметив отступление или колебание, разражаются как гроза над отрядом.

Путь пролегает по почве — или растрескавшейся от знойного солнца, или размокшей от проливных дождей. Нет средины между чрезмерным жаром, сопровождаемым ослепляющею и едкою пылью, и пронзительными холодом, когда снеговая мятель, как будто саваном, облегает все тело. Располагаться ночью бивуаками, невозможно. Надобно скрывать путь от неприятеля; следовательно — должно идти ощупью в темноте, вдвойне утомленным людям — и от продолжительной ходьбы, и от бессонницы, потому что Араба можно застигнуть только врасплох. Французские войска не имеют, подобно Арабам, заранее приготовленных мест отдохновения или привалов. Все [6] основано на том, чтобы противопоставлять хитрость хитрости. Невозможно достать никаких сведений о движении неприятеля; стало быть, надобно отыскивать его след; узнать место, где он скрывается. Разъезды, для которых употребляются уроженцы страны, одетые так же как и Арабы, отправляются за пленными, примыкают к кочевым племенам и если заметят, что какой-нибудь Араб отделится от прочих, то захватывают его; если же время или случай помешают им в предприятии, то они разводят телеграфические огни, и тем извещают колонну. Но если и это средство не удастся, то посылается отряд из туземцев на значительное расстояние; вскоре исчезает он в однообразных изгибах местности, в которых обыкновенно скрываются преследуемые Арабы. Спустя несколько часов, посланные возвращаются и производят фальшивую аттаку на французские колонны; солдаты, как бы застигнутые врасплох, защищаются слабо и отступают. Арабы, привлеченные ружейною пальбою, и завидев пыль, поднятую сражающимися, начинают понемногу выходить из своих притонов и собираются в кучу. Если фантазия (аттака) туземцев выполнена надлежащим образом, то обманутые Арабы стекаются со всех сторон, чтобы принять участие в схватке, и таким образом попадают в западню. — Наконец, после всякого рода лишений и опасностей утомительного похода, колонна достигает цели экспедиции. Вот уже виднеется средоточие восставших племен; вот местность, где разбиты их палатки. Солдаты врываются в неприятельский стан за полчаса до восхода солнца, т. е. в то время, когда Арабы совершают омовения. Напасть на [7] них раньше, значило бы дать неприятелю возможность уйти, пользуясь суматохою и темнотою ночи, а позже — нападение не было бы нечаянно, и следовательно неприятель имел бы время избегнуть его. Не отвечая на выстрелы Арабов, солдаты бросаются в штыки, потому что пальба произвела бы беспорядок и недоразумения. Арабы отражают нападение только с одной стороны, храбро выдерживают удары, и, после некоторого сопротивления, начинают отступать. На рассвете оказывается, что дуар или смала, все племя исчезло в противоположной стороне, где уже нет возможности отыскать его следы. Подобною хитростию смала Абдель-Кадера ускользала раза три или четыре из рук Французов.

Когда колонна овладеет местностию, покинутою племенами, солдаты бросаются прежде всего к хлебным ямам, потому что в отряде нет ячменя для мулов и лошадей. Но ямы пусты; остается надежда на ямы запасные, часто употребляемые Арабами. Как отыскать их? Единственное к тому средство — послать переодетых шпионов на место обыкновенных хлебных ям. Шпионы, прибывши на это место, начинают совещаться между собою, как это обыкновенно делают Арабы. Обманутый сторож вылезает из ямы, в которой сидел, и подходит к мнимым друзьям. Шпионы хватают его, и яма с ячменем найдена. Именно таким способом, гарнизон в Маскаре, лишенный продовольствия и сообщения с другими постами и окруженный восставшими племенами, добывал себе продовольствие в продолжение пяти месяцев, в глубокую зиму. [8]

Часто случается однако, что подобные далекие наезды не удаются. Племя, вовремя предуведомленное, убегает в степь, истребив все, чего не могло забрать с собою. Тогда оказывается недостаток в продовольственных запасах и в военных снарядах; походный госпиталь наполнен больными. Надобно воротиться. В эту минуту, нравственная сила солдата подвергается жестоким испытаниям, и ответственность начальника становится тяжкою. Напрасно будет он увеличивать число кавалерии на флангах колонны, как для передачи приказаний, так и для наблюдения за правильностию марша: если приказание не было вполне понято, или запоздало, или даже сигналы неодновременно достигли до всех частей колонны, этого уже достаточно, чтобы одна из частей сбилась с дороги, двигаясь — или слишком медленно, или слишком скоро, либо приняв ложное направление. Если же колонна растянулась, то уже нет почти никакой возможности стянуть ее на однообразной волнистой местности. Заблудившиеся отряды почти неизбежно попадают в засаду Арабов, которые скрываются всюду и как хищные звери сторожат добычу.

Характеристические подробности лучше покажут, каким тяжким испытаниям подвергаются французские солдаты в африканской войне. Из десяти солдат, умирающих в Африке, только один погибает от пули неприятельской; остальные девять становятся жертвою истощения, лишений и климата. Несмотря на то, солдаты выступают в поход с песнями. Им предстоит, средним числом, десять суток безостановочного пути, полагая от тридцати пяти до сорока [9] пяти верст в сутки (Баталионы Жуавов, преследуя Абдель-Кадера, проходили до восьмидесяти четырех верст в сутки, то есть немногим меньше волонтеров Сумалакареги.). Таким образом достигают они страны жажды, где если манерки пусты, часто надо ходить далеко, чтобы добыть воды, роя землю. Движение колонны продолжается день и ночь; солдаты отдыхают под открытым небом, вечно имея ухо на стороже, и находясь в совершенной готовности, или снова выступить, или сразиться по первому сигналу. Так проходит месяц, два месяца И даже более. Колонна возвращается в плачевном виде: мундиры солдат изорваны; тело покрыто едкою пылью; ноги окровавлены; глаза мутны; здоровье расстроено. Но достаточно однодневного отдыха, и все забыто; солдат готов снова начать подобную экспедицию, с улыбкою на устах и с твердою волею. Вот что переносят французские солдаты в продолжение двадцати лет, никогда не падая духом. Переходя из одного этапа в другой, из одной экспедиции в другую, они распространили господство Франции за пределы стран населенных, до оазисов, за шестьсот верст от морского берега. Подвижные колонны бороздят, без отдыха, все это огромное пустынное пространство, на каждом шагу представляющее опасности. Конечно, чтобы вести войну в степи при подобных условиях, необходимы солдаты с таким духом; но надлежало еще найти тайну силы регулярных войск против новых Парфян Африки, чего, естественно, нельзя было достигнуть вдруг. В 1836 году, на экспедицию против Константины смотрели, как на [10] предприятие слишком отважное, и экспедиция, действительно, не имела успеха. В 1849 году, экспедиция к Зааче не удивила никого, тогда как она представляла в десять раз более трудностей и опасностей, нежели экспедиция против Константины. Дело в том, что в этот промежуток времени выступил на театр африканской войны истинный полководец — маршал Бюжо. До прибытия его в Алжирию, происходило много блистательных сражений, много героических подвигов, но не было системы войны. До него, не смотря на все победы, обладание поморьем было оспориваемо у Французов; после Бюжо, Франция утвердила свое господство до Сахары.

В общей картине африканской войны, горные битвы теряются как нить в ткани; но, рассматривая частности, убеждаемся, что они неразрывно связаны с главными событиями африканской войны. Те, которые утверждали, будто маршал Бюжо не проникал в 1844 и 1847 годах, в Джурджеру (так называется, для отличия от прочих менее значительных гор, Большая Кабилия), не вполне были знакомы с очертанием Алжирии. Следя по карте за событиями воины, они увидели бы, что каждый шаг Французов был действительною экспедицией в Кабилию, и что самые удобные для поселений места суть именно глубокие долины, окруженные со всех сторон горами. Театр военных действий простирается от востока на запад, от Немура до Ла-Калль, на протяжении почти тысячи верст по берегу; внутрь же твердой земли, величина его от трехсот шестидесяти до шестисот верст. Между приморским поясом и поясом степным, вправо и влево, пролегают [11] бесчисленные отроги Малого Атласа, так что он занимает пространство от моря до плоской возвышенности Сахары. Эта гористая страна заключает в себе всю среднюю полосу Алжирии: это Телль, который некогда был одною из житниц Римской Империи, и до сих пор служит единственною житницею кочевым племенам Африки. Береговой пояс состоит из низменных и болотистых равнин, защищенных от морских ветров лесистыми возвышенностями (Сахель) а от степных ветров отрогами Малого Атласа. Плоская возвышенность или Серсу, теряющаяся в степи между оазисами, есть страна удобная для скотоводства, тогда как Телль есть страна земледелия, а Сахель страна плодов и садов.

Из этого очерка видно, что в орографической системе Алжирии вообще преобладают горы. По берегам, между Немуром и Ораном, пролегают горы Трараские; от устья Шелифа до устья Мазафрана тянется скалистый хребет Дахры, наклонно стоящий над морем до самых окрестностей Алжира; еще далее, от мыса Пескада до границы Туниса, весь берег состоит из сплошной стены скал. На одной линии с Теллем, от Маскары до Тебессы, границы Туниса, пролегает длинная цепь гор, перерезанная долинами. Наконец, на линии Сахары, промежуточная цепь соединяется с Большим Атласом, под различными наименованиями. Очертание алжирских гор имеет сходство с очертанием гор Наварры: те же отвесные скалы, те же сплошные массы; здесь, такое же значительное число долин, как и в Наварре; даже деревни, прислоненные к утесам, кажутся такими же. Но в Алжирии, не смотря на выпадающий часто снег и [12] внезапный холод, температура гораздо умереннее, и здесь виноград произрастает вместе с померанцами. Алжирские скалы покрыты пробковым деревом, соснами и мастичным деревом. По берегам источников растет олеандр, доставляющий лучший уголь для выделки пороха; масличное дерево наполняет все пропасти.

Кабилами называются племена, населяющие горы, для отличия от арабских племен, живущих в долине, от которых Кабилы отличаются существенно. Они смешанного происхождения, и до сих пор в чертах их можно заметить следы различных нашествий на Африку. Так например, в горах Джурджеры, подле племени очевидно восточного происхождения, живет племя белолицое и белокурое, с изображением латинского креста, нататуированным на груди. Время и обстоятельства сообщили всем этим различным племенам одинаковые привычки, и частию даже одинаковый характер. Все Кабилы гордятся своею независимостию, которая до сих пор устояла от всех нашествий. Они-то первые стали на пути завоевания Французов и оспоривали каждый шаг французского владычества в долинах и в горных проходах. Первое замечательное военное предприятие, после занятия Алжира, было взятие ущелья Музаии, маршалом Клозелем, в 1831 году.

Кто защищал скалы Музайские? Кабилы Титтерийского Бея. Здесь Французы потеряли значительное число солдат, и притом храбрых. В горах Наварры нет таких грозных позиций, как это ущелье, и даже знаменитый Карраскальский лес, находящийся на пути из Пампелуны в Логроньо, ничто в сравнении с [13] оливковым лесом, лежащим за Музаею, по дороге в Медеах. Горские племена тревожили Французов повсюду, где только они думали водвориться. Французы могли овладеть Митиджою не иначе, как истребив Шершельских Гаджутов всех до последнего. Такой же системы истребления они должны были держаться и с Хашемами Маскары, с Флитассами Мины, с Бени-Менассарами Тенеза, и с Иссерами Деллиса. Нет числа битвам, происходившим в Порах Уэренсериса и Дахры.

Сколько в Арабах, населяющих равнины, развиты бродяжничество и наклонность к разбою, столько же горские Кабилы привязаны к промышленной и оседлой жизни. — У них дом заменяет палатку; дерево — всеобщий признак собственности, истребляемый жителями степей, которые ежегодно сожигают высокую и густую траву на равнинах; Фруктовое дерево обработывается и уважается в горах. Повсюду — изгороди защищают оливковое и фиговое деревья; виноградники наполнены ульями. В древние времена, улей, как и дерево, был посвящаем Терму, и служил эмблемою собственности.

Кабил, как и Араб, до фанатизма привязан к своей независимости; но Араб ставит свою независимость в праве скитаться и безнаказанно грабить; Кабил, напротив, полагает ее в праве защищать свою собственность и владеть родными горами. Араб, защищая свою независимость, обращается в бегство; Кабил противопоставляет врагу мужественное сопротивление. Побежденный Араб убегает и воюет снова; Кабил, после упорной защиты, покоряется силе, и с пожарища своего дома посылает победителю [14] подарок, в знак своей покорности. Потому, если горная война и была сопряжена для Французов с огромными потерями, за то — она не была так продолжительна, как война в степи, и результаты ее были решительнее. Кабил имеет собственность, которая может служить залогом данного им слова, и он держит честно это слово. Бездомный Араб переходит от племени к племени, отыскивая диффы, или почетного обеда, и становясь в тягость, как своим соседям, так и самому себе; Кабил привязан к своему дому, и только по приглашению посещает другие племена, но в таком случае, он никогда не торгуется за свою помощь, а отдает себя в полное распоряжение племени, которое вооружилось для своей обороны (В 1844 году, один военачальник Абдель-Кадера просил убежища от Французов у Джигельских Кабилов. Кабилы согласились скорее подвергнутые вторжению французских войск, которое в конец разорило их, нежели выдать своего гостя. Но в 1847 году, воюя собственно за себя, они увидели Арабов равнины, пришедших к ним на помощь, и, не колеблясь ни мало, отказали им в приеме, потому что предпочитали иметь дело с неприятелями-Французами, нежели с союзниками Арабами.). Все население Кабилии в высшей степени воинственно; не менее Арабов искусные в стрельбе, Кабилы к тому еще превосходные наездники, одарены большею твердостию духа и в бою действуют совокупнее, нежели жители равнин. Кабилу, чтобы иметь право заседать и подавать голос в совете, достаточно показать свое ружье. Лишь только ребенок достал себе ружье, его честолюбие удовлетворено; он уже почитается взрослым.

Каждое кабильское племя делится на округи, по числу долин и гор, им населяемых. Каждый округ [15] выбирает своего шейха, который имеет только власть военную, потому что все гражданские дела судятся общим собранием деревни. Из этого видно, что власти гражданская и политическая не имеют там еще твердого, определенного основания. Власть действительная, неизменная, заключается в религиозной общине. Марабуты произносят окончательный приговор на решения шейхов и на постановления общего собрания деревни. Между племенами существует род конфедерации для взаимной защиты. Так в 1842 году, когда колонна генерала Шангарнье вступила в первый раз в неизвестные дотоле притоны Уэренсериса, все племена собрались в дефилеях Уэд-Фодги для противодействия неприятелю. Но если неприятель, прежде или после сражения, предложил мир, то каждое племя, и даже семейство поступает независимо. Когда в 1844 году, при первом вторжении в Кабилию, маршал Бюжо обещал аман всем племенам, которые положат оружие, между шейхами одного и того же племени произошло разногласие, так что одни пожелали покориться и воротиться в свои деревни, а другие решились сопротивляться и продолжать войну. Одни Марабуты могли положить конец разногласию шейхов; но они отказались от всякого участия в этом деле.

В Кабилии собирается только одна подать, именно на содержание и обучение детей, которые воспитываются Марабутами и предназначаются для служения бедным и для оказания гостеприимства странникам. Этот налог двоякий: по зеккату берется сотая часть со стад; по ашуру — десятая часть с плодов земных. Общественная связь очень слаба у жителей [16] Атласа, так что каждый Кабил по неволе ищет в самом себе защиты, в которой ему отказывает община. От того сила каждого отдельного лица становится значительною в Кабилии, потому что никто ни в чем не встречает себе ни противодействия, ни ограничения. Араб признает закон иерархический; его племя находится под властию патриархальною и даже наследственною, тогда как в Кабилии правление в полном смысле народное. На всякий призыв к суду, сделанный даже Марабутом, Кабил отвечает: «ты и я — имеем одинаковые права». Основу своего личного значения Кабил полагает в анаие: это залог, по которому тот, кто его дает, отвечает за обиду причиненную тому, кто его получает. Степень значения каждого Кабила тесно связана с уважением к его анаие, и измеряется пространством, на котором его залог имеет силу. Оскорбление, нанесенное анаие, всегда пораждает наследственную вражду и неумолимую месть. Когда, в 1844 году, на другой день кровавой битвы, один из адъютантов маршала Бюжо принял на себя опасное поручение обезоружить взбунтовавшиеся племена, пред ним несли залог молодого шейха Флиссов, Бен-Замуна. Племена не уважили адъютанта, но тот, кто нес анаие, воротился здрав и невредим, и Бен-Замун мог справедливо гордиться таким уважением к своему имени.

Таково политическое устройство горных стран Африки или Кабилии, совершенно отличное от устройства стран равнинных и степных. Кабилия устояла от завоеваний Западных Готов и Сарацынов, и не была покорена — ни Турками, ни Французами, но [17] маршал Бюжо нанес сильный удар этому неустрашимому народу, приняв такую систему войны, которая может привести к самому скорому и надежному покорению горцев. Французской армии остается только докончить дело, им начатое.

II.

Ход военных действий в Африке до 1841 года.

На ходе военных действий до 1839 г. и даже до 1841 года, отражались все следствия парламентских споров. Сначала, долго рассуждали о том, удержать ли Алжирию; потом — возник вопрос, должно ли быть занятие Алжирии повсеместным или ограничиться приморским берегом, и наконец хотели знать, какой образ войны более применим к местности и сопряжен с меньшими для казны издержками. Осуждали то, что было уже сделано, и не доверяли успеху того, что предстояло совершить. Если правительство обращалось к палатам о назначении средств к какой либо экспедиции, то палаты обыкновенно отказывали, под тем предлогом, что издержки давно уже превысили алжирский бюджет. По мере того, как ход войны увеличивал потребности африканской армии, палаты уменьшали денежные суммы на ее содержание. После взятия Алжира, экспедиционный корпус состоял из 30,000; в одно время с приказанием занять Оран и Бону, его уменьшили почти в половину. Арабы обложили Французов в самом Алжире; надлежало по крайней мере удержать сообщения с Митиджою; но после первого вторжения в Медеях, в рядах армии было уже не более 10,000 человек. Не смотря на то, когда генерал Клозель, [18] преемник Бурмона, решился, за известную подать, уступить бейлыки Орана и Константины двум тунисским князьям, с тем, чтобы они признали себя зависимыми от Франции, министерство не утвердило этого договора, признав его слишком полным отчуждением прав Франции на Алжирию. Это, впрочем, нисколько не помешало правительству, три года спустя, утвердить договор Демишеля, так что, отказав в праве владения Ораном и Константиною тунисским князьям, признававшим себя французскими данниками, министерство уступило господство почти над всею Алжириею Абдель-Кадеру, отъявленному врагу Франции.

До 1838 года, никто не мог сказать утвердительно, удержит ли за собою Франция Алжирию, и потому войска, туда посылаемые, будучи слишком малочисленны в отношении к пространству, ими занятому, не знали куда им идти и что предпринять. После каждой экспедиции, надлежало оставлять без защиты племена, принимавшие сторону Французов, и именно потому, что они были отдаваемы на произвол враждебных племен, надобно было в последствии мстить за них. Наказав кого следовало, войска возвращались по прежнему, не достигнув ни малейших результатов, и только налагали на себя еще большую ответственность в будущем. Таким образом, завоевание совершалось на удачу, без определенного плана, даже почти без цели, а между тем стоило пожертвований, которых бесполезность была очевидна. Можно сказать, что Франция была связана в отношении к Алжирии — не желанием удержать эту страну за собою, но неудачными действиями там своей армии. При всяком новом ассигновании сумм, палаты заботились больше о [19] том, как бы поправить прошедшее, нежели о подготовлении успехов в будущем, старались прикрыть тщеславие политики и не думали о поддержании завоевания.

По выступлении из Боны французских войск, занявших этот пункт еще в 1830 году, оставлен быль там небольшой вспомогательный туземный отряд. Едва французские войска удалились, Бона была обложена Константинским беем, и вспомогательный отряд потребовал помощи. Генерал Бертезен, преемник генерала Клозеля, отправил в Бону незначительное число солдат, которые погибли; надлежало послать новую помощь. В Боне опять был оставлен гарнизон; но вследствие того потребовалось отправить из Тулона три тысячи человек, для поддержания войск, занимавших Алжирию. В Оранской провинции оставалось не более тысячи пятисот человек. Этот отряд вскоре был осажден в городе, как и надо было предвидеть. Оказалось необходимым занять на морском берегу два пункта, Арзев и Мостагенем, для того, чтобы иметь сообщения с Алжирскою провинцией. Тогда решено было послать войска для подкрепления этих гарнизонов; они опоздали и могли только отмстить за прежние неудачи. Бужия весьма важна, по своему приморскому положению, в провинции Константинской; а в 1833 году и не думали о занятии этого пункта. Особенное обстоятельство побудило овладеть этим городом: один английский корабль был оскорблен в бужийской гавани, и английское правительство объявило французскому, что как Франция не умела заставить туземцев уважать союзный флаг у варварийских берегов, то Англия сама примет против этого меры. Другой важный порт, в [20] соседстве Алжира, есть бесспорно Шершель: до 1839 года, Французы едва знали о его существовании, и снарядили экспедицию только тогда, когда горсть тамошних морских разбойников дерзко захватила, в виду Алжира, купеческое судно.

В 1835 году, ближайшие к Орану племена, Дуэры и Смелы, просили у Французов защиты от эмира, который принуждал их отдалиться от Орана. Генерал Трезель думал, что легко успеет отстоять эти два дружественные племени, но Абдель-Кадер прямо объявил, что не допустит мусульман, своих подданных, быть под властию Французов, и грозил придти под стены самого Орана. Следовательно, договор Демишеля поставил Французов в такое положение, относительно эмира, что отнял у них право защищать союзные племена. Раздраженный надменностию Абдель-Кадера, Генерал Трезель немедленно выступил против него с 2,500 человек и расположился лагерем на живописной Тлелатской долине, в двадцати верстах от Орана. Абдель-Кадер был у берегов Сига, где собирал своих приверженцев. Французов отделял от него лес Мулей-Измаильский: Генерал Трезель, видя, что Арабы нападали на транспорты и захватывали фуражиров в тылу отряда, решился атаковать эмира, прежде нежели он мог собрать все свои силы. Хотя затруднительные проходы в лесу Мулей-Измаильском были храбро защищаемы Арабами, однако Французы отбросили неприятеля к реке Сигу. Между тем в отряде оставалось не более как на четыре дня продовольствия, а эмир, ожидая новых подкреплений, протянул два дня в бесполезных переговорах. Надлежало [21] подумать об отступлении; на это и рассчитывал эмир. Колонна Трезеля, двинувшись по направлению к Арзеву, по неизвестным дорогам, заблудилась. Достигнув слияния двух рек, при Макте, она нашла выход, огражденный с левой стороны лесистыми возвышенностями, а с правой прикрытый болотистою местностию; но Абдель-Кадер предупредил Французов, ускорив свое движение тем, что посадил пехотинцев на лошадей регулярных всадников. Таким образом колонна нашла это дефиле занятым Арабами, которые немедленно устремились на вьюки, отбросив между тем арриергард в болото. В рядах отряда произошло замешательство; солдаты не исполняли команды начальников; только присутствие духа нескольких артиллеристов и две или три удачные аттаки спасли остатки колонны в этом роковом дефиле. И что же! Поражение при Макте способствовало к водворению Французов в Оранской провинции. Абдель-Кадер, после этой победы, стал до того надменен, что написал к главнокомандующему Друэ д’Ерлону письмо следующего содержания: «В надежде, что мир между нами не нарушен, я берусь избавить вас от вторжений Хаджутов в Митиджу, от которых вы сами не можете избавиться». Действительно эмир заставил признать свою власть в Милиане и Медеахе, и назначил гакема для управления страною до самой Блиды. Чтобы загладить поражение при Макте, необходимо было послать в Оранскую провинцию новые подкрепления из Франции. Правительство решилось предпринять значительную экспедицию, для наказания Абдель-Кадера, к Маскаре, средоточию его владычества, и освободить Кулуглисов, [22] обложенных им в цитадели Тлемесенской. В продолжение трех лет, эти верные союзники тщетно просили о помощи. Маршал Клозель, во второй раз назначенный генерал-губернатором, сам принял начальство над войсками, назначенными в экспедицию, но эта кампания кончилась так же как и все прочие, то есть немедленным удалением из страны, только что занятой французскими войсками. Возвратясь в Алжир, маршал Клозель считал войну оконченною. Палаты, которые только и ждали подобного донесения от маршала, потребовали значительной убавки африканской армии; но едва это приведено было в исполнение, как генерал-губернатор убедился в необходимости предпринять экспедицию в Константину, а между тем войска, необходимые для этого предприятия, возвратились во Францию, по собственному же вызову маршала. Экспедицию в Константину надлежало отложить на несколько времени. Когда экспедиционный отряд был выведен из Орана, генерал д’Арланж, оставленный в Оранской провинции с малыми силами, подвергся со всех сторон нападениям неприязненных племен, и претерпел довольно значительное поражение при Тафне. Чтобы поддержать его, послали новое подкрепление из Франции, под начальством генерала Бюжо, который тогда в первый раз явился в Африке, и которому поручено было загладить неудачи при Макте и при Тафне. Генерал Бюжо знал, что если он будет преследовать Арабов, то никогда их не настигнет, что — между тем — продовольственные запасы его истощатся, в что единственным средством завлечь неприятеля в действительное сражение, оставалась хитрость: [23] надлежало подвергнуть себя мнимому нападению в расплох. Огни, разложенные по ночам на высотах, убеждали генерала в том, что Абдель-Кадер следил за его движением. Бюжо хотел дать эмиру сражение на такой местности, которая напоминала бы Макту: он выбрал для этого глубокую долину, у слияния двух рек, при Сиккахе, где оба притока составляли два поперечные между собою ущелья. Вскоре Бюжо получил известие, что кавалерия эмира, засевшая в одном из ущелий, аттаковала его арриергард. Показав вид, будто желает подать помощь своему обозу, Бюжо начал отступать в долину, как бы оставляя на произвол судьбы свой арриергард. Абдель-Кадер не разгадал этой хитрости и со всею своею пехотою бросился на французскую колонну, но Французы быстро переменили фронт, выдержали натиск и отбросили неприятеля с уроном. Во тоже время, генерал Бюжо отрядил два баталиона в помощь арриергарду и для обеспечения соединения его с главными силами. Вскоре бой превратился в общую резню. Арабы, отрезанные, ошаломленные, бросились в Иссерский овраг, оставя на поле сражения двести человек убитыми и сто тридцать пленными. Это случилось 6 Июля 1836 года. Генерал Бюжо мог бы воспользоваться одержанною победою, чтобы упрочить владычество Франции во всей провинции; но не имея на то положительных инструкций, — снабдил продовольствием гарнизон Тлемена, очистил Оранскую провинцию и возвратился во Францию.

Между тем была решена экспедиция в Константину; маршал Клозель просил об усилении войск, но ему отказали, и позволили только открыть [24] кампанию с теми войсками и материальными средствами, какие он имел в Африке. Это значило заранее уничтожить весь успех экспедиции; но маршал не хотел отказаться от ней, и не смотря ни на позднее время года, ни на недостаточность средств, направился к Константине. Осада не удалась, и отступление было чрезвычайно гибельно. Эта неудача заставила на следующую осень 1837 года, предпринять новый поход к Константине, и на этот раз с решительностию и средствами, достойными Франции. Цель первой экспедиции ограничивались освобождением Боны от непрестанных нападений бея Ахмета и водворением Юсуфа, бывшего тогда баталионным командиром в иностранном легионе, в Константине, на правах аги. После неудачного исхода первой экспедиции, честь и слава Франции требовали уже не занятия Константины, но овладения всею провинциею, что и было достигнуто в 1837 году. Случилось ли бы это, если бы в 1836 году войска не потерпели поражения? Вторая экспедиция предшествовала лишь немногими годами истинно блистательной эпохе африканской войны; но между этою экспедицией и возобновлением военных действий в 1840 году, совершилось событие, которого последствия долго имели влияние на Алжирию. Мы говорим о договоре в Тафне. Этим событием заключается первый период африканской войны; оно вывело на сцену двух великих людей, энергические действия которых господствовали во вторую эпоху борьбы. Известно, какие обстоятельства вызвали в 1837 году генерала Бюжо в Африку, и известны также подробности знаменитого свидания его с Абдель-Кадером, во время которого [25] заключен был между ними договор, — свидания, составляющего как бы страницу из Истории Крестовых Походов. Здесь замечательна в особенности противоположность двух, в настоящее время уже исторических лиц, которые в этой торжественной встрече являются на первом плане. Это были: эмир Абдель-Кадер и маршал Бюжо. Здесь кстати представить очерки обоих противников, прежде нежели увидим их в борьбе между собою.

Абдель-Кадер происходил из сильного племени Хашем, которое наследственно охраняло священный город Маскару; но рожденный в семействе марабутов, он казалось не был предназначен для войны. Предвещания, искусно распространенные религиозным обществом зауасов, главою которых был его отец, решили иначе. Двадцати двух лет Абдель-Кадер уже совершил два путешествия в Мекку, чтобы уклониться от Турок, притеснителей его рода; когда же. Французы заменили Турок в Алжирии, он увидел в пришельцах новых врагов.

По призыву марабутов на брань против неверных, племена собрались, 3 мая 1832 года, в долину Зегрис, для избрания предводителя. Магиддин предложил им своего сына, Абдель-Кадера, старший брат которого уже пал в битве с Французами под Ораном. Племена единодушно провозгласили эмиром сына Магиддинова. Абдель-Кадер тотчас же сел на коня и торжественно вступил в Маскару. Он имел тогда от роду двадцать шесть лет, был красивый молодой человек, отличавшийся белизною ног и нежностью рук своих. Черты лица его были нежны и выразительны; глаза обличали глубокую думу, следствие [26] чтения Библии и Корана, и вся физиономия отражала на себе тот легкий оттенок ирония, которым наука всегда отмечает, более или менее, чело своих избранников. Он имел более способностей к политике, нежели к войне, и в борьбе с Французами обнаружил, действительно, все уловки восточной дипломации и всю настойчивость честолюбца.

Таков был человек, который, после поражения, нанесенного ему при Сиккахе генералом Бюжо, обязан был своим возвышением торжествующему врагу. Когда генерал Бюжо и эмир съехались для переговоров в долине Тафны, нежный вид и тонкий характер предводителя Арабов представляли разительную противоположность с суровою и строгою физиономиею французского воина-дипломата. Сын севера, здорового телосложения, прямой, откровенный, сжал своими пальцами, огрубевшими от долговременного владения оружием, нежную и белую руку восточного эмира. Абдель-Кадер, коротко знакомый со всеми ухищрениями увлекательного красноречия, изящный по своей наружности, слабый с виду, хранил в себе самом тайну своей силы, чтобы воспользоваться ею в удобную минуту. Помните ли Ричарда Львиное Сердце, срубившего одним ударом сабли пальмовое дерево, и Саладина, который, в ответ на это, пустив в воздух шелковую подушку, рассек ее на двое острием своего меча? Вот точное изображение генерала Бюжо и эмира Абдель-Кадера.

Маршал Бюжо родился солдатом, но достоинства полководца обнаружились в нем уже под старость. Он не принадлежал к числу тех великих военных людей, которым мы удивляемся на первой же [27] странице их жизни. Менее нежели кто-нибудь, он мог обойтись без уроков опытности, потому что его соображения были медленны и с трудом переходили от одной идеи к другой; в замен того — опытность принесла ему гораздо более пользы нежели кому бы то ни было, потому что он отличался способностию анализировать и подмечать сущность дела, которая все подчиняет законам опыта. Большая часть самых близких к маршалу Бюжо людей ошибались в истинном свойстве его ума. Они видели в нем ум быстрый, живой, потому что никогда не видали его нерешительным; они приписывали ему быстроту соображений, потому что он часто изменял идеи и предположения, но в голове Бюжо действовал быстро не ум, а воля, исполнение. Равным образом, он часто менял свои планы не от избытка мгновенных соображений, но единственно потому, что, убедившись на опыте в ложности избранного пути, немедленно принимался за осуществление другого плана, часто даже противного тому, который он сам поддерживал накануне. Если он часто ошибался, то, с другой стороны, недолго упорствовал в своем заблуждении, потому что здравый смысл всегда наводил его на истинный путь, и ошибки всегда служили ему полезным уроком. Так, со всеми признаками упрямства, он был упрям менее чем кто-либо. Навлекши на себя справедливый упрек договором при Тафне, за которым последовало очищение части края, занятого Французскими войсками в Алжирии и почти совершенная утрата ее, он не подчинился самолюбию, не стал оспоривать очевидное, как сделали бы многие, но тотчас же предпринял, с неменьшею на себя ответственностию, [28] неограниченное занятие пустыни и полное занятие Кабилии.

Если бы захотели сравнить маршала Бюжо с каким нибудь историческим лицом, то мы выбрали бы Блеза-Монлюка, этого героя, которого жесткие приемы отталкивают, но всмотритесь в него поближе, и его степенное добродушие незаметно расположит вас в его пользу. В походах, маршал всегда советывался с своими подчиненными, старался опровергнуть их мнение, подавал свое, и редко случалось, чтобы его мнение не было лучшим. Послушайте, как судили о нем его офицеры и в особенности солдаты, которых нужды он знал так хорошо, и о которых заботливость его была истинно отеческою. Конечно он более всех других генералов, бывших до него в Африке, налагал на них трудов и утомлял их, но как разделяя сам их испытания, он своим примером заставлял их забывать и труды и опасности, и так сказать жил их жизнию, то эти добрые люди и наградили его названием отца Бюжо: трогательное наименование, позабытое во Французской армии со времен Катина.

III.

Ход военных действий в Африке в 1840 и 1841 годах.

По принятии начальства над африканскою армиею в начале 1841 года, маршал Бюжо застал дела в Алжирии в самом критическом положении. Абдель-Кадер не без пользы употребил время, выигранное договором заключенным в Тафне, чтобы упрочить свою власть над Арабами. Он укрепился со стороны [29] пустыни, предвидя, что при возобновлении войны страна Телль сделается его операционною базою, и соорудил линию укрепленных пунктов на границе пустыни от стран земледельческих. Укрепленные города и позиции могли служить ему в одно время — и хранилищами жизненных запасов, и плацдармами для войск; важнейшие из этих укреплений были: Текедемпт, Таза, Сайда и Богар, находящиеся под одними меридианами с Маскарою, Милианою и Медеаг. Абдель-Кадер очень хорошо знал, что Французы едва имели достаточное число войск для занятия приморских земель, что все временные экспедиции в Телль всегда стоили им очень дорого и неупрочивали их владычества, и что — наконец — если бы они и оставили гарнизоны во внутренности страны, то эти гарнизоны могли быть осаждены тотчас по удалении прочих войск — и потребовали бы новой экспедиции для освобождения и для снабжения продовольствием гарнизонов. Если бы какое нибудь племя оказало сопротивление или изменило Французам, то они в наказание могли только выжечь поля непокорных, у которых остались бы стада. Напротив того — Абдель-Кадер мог и сжечь поля и угнать стада, и потому для этих племен было выгоднее покориться Абдель-Кадеру, нежели Французам.

Абдель-Кадер рассчитывал на это сомнительное положение племен, и ставя Французов в необходимость предавать страну опустошению, усиливал фанатизм весьма сильною побудительною причиною ненависти к Французам — нуждою. Нужда, еще более фанатизма, сделала данниками Абдель-Кадера все племена обитавшие на обоих склонах Атласа, то есть именно [30] те, которых земли лежали на путях Французских войск. Предвидя возобновление неприязненных действий, Абдель-Кадер требовал от каждого из племен, чтобы они выставили несколько воинов, которые служили бы ему порукою в их верности. В то же время, когда марабуты, во всех частях Алжирии, опираясь на Коран, вызывали на брань поклонников Исламизма, военачальники Абдель-Кадера набирали рекрут и приготовляли их к наступлению и обороне; сам же он, под личиною беспечности, скрывал неутомимую деятельность, непрестанно объезжал племена, возбуждал их фанатизм и ненависть к Французам, обещаниями и угрозами, давал советы и следил за ходом наборов. Его очаровательное обращение привлекало к нему более приверженцев, нежели самый фанатизм. Самые преданные ему Халифа (военачальники) были из горских племен, на которые он не мог совершенно полагаться: так Бен-Хамеди, его наместник (Khalifat) в Оране, набрал ему в горах Трарас 12,000 регулярного войска; Сиди-Эмбарек расположил в его пользу Кабилов Уерензериса, а Эль-Беркани увлек воинственное народонаселение гор около Милианы, Медеаг и Шершеля. Бен-Салем халиф Себду упрочил ему расположение и помощь стран от долины Гамзы до средины Большой Кабилии. Когда герцог Орлеанский проходил в 1839 году чрез Железные Врата (Portes-de-Fer), все казалось покойно и мир был по видимому упрочен надолго. Вдруг — Абдель-Кадер написал маршалу Вале, чтобы он готовился к войне, и вслед за этим письмом последовало восстание, с быстротою молнии, распространившееся между [31] всеми племенами от Орана до Боны. Французам предстояло одновременно защищаться на различных пунктах: в провинции Константине против родного брата Абдель-Кадерова, которому помогал Бен-Салем, и против Бея Ахмета, который, воспользовавшись этим случаем, вторгнулся из пустыни; в Метидже, против самого эмира, который, с высот Музайа, вывел на долину — с одной стороны Хаджутов, а с другой Бени-Салахов, и кроме того — жителей Суматас, Музайа, Бени-Масаудов и Бени-Мусса; наконец со стороны Орана и Мостаганема — против 20,000 фанатиков, пришедших из за озер или вышедших из леса Мулей-Ибрагима, которые отважно подходили на картечный выстрел и ко рвам наших укреплений. Это ужасное восстание, случившееся к концу 1839 года, вынудило присылку новых подкреплений в Алжирию. Здесь место бросить взгляд, как действовали французские войска в виду неприятеля, восставшего против них на всех пунктах. Провинция Константина, находившаяся вне круга действий Абдель-Кадера, скоро пришла в повиновение, исключая окрестности Филипвиля и Бужии, где впрочем неприязненные действия не прекращались с самого овладения ими, но в Митидже, почти в виду Алжира, все усилия Французских войск оставались тщетными. Французские наблюдательные посты, дурно исполнявшие свою службу, были застигаемы врасплох, обозы отбиты, фермы разграблены, а колонисты вырезаны, так что когда приняты были меры к отражению этих набегов, тогда страна уже была опустошена совершенно. Французам нужно было укрепить и снабдить припасами посты и позиции; целые колонны должны были сопровождать обозы, [32] потому что мародёры, скрывавшиеся за каждым кустом за каждым возвышением, нападали на отдельные отряды и преследовали их до самых стен Алжира. Таким образом заняты были французские войска до весны 1840 года, когда пришло подкрепление из Франции, состоявшее из 6,000 человек, под начальством герцога Орлеанского. Решась занять войсками Медеах и Милиану, Французы собрали для этого корпус из 2-х дивизий, в числе до 9,000 человек, и тотчас же направили его к ущелью Музайа. — На пути к нему приходилось двигаться с оружием в руках в продолжении 18 дней сряду, чтобы очистить доступ к Митидже, от множества Кабилов и Арабов, которые — казалось — собрались сюда со всех концов провинции. От самого Шершеля, к которому Французы принуждены были отклониться, чтобы выручить генерала Кавеньяка, оборонявшегося там с горстью людей в продолжении 6 дней, до Блиды, движение Французов сопровождалось беспрерывными стычками сначала в лесу Хареза, а потом по долинам Уед-Гер и Буруми и по крутым берегам Уед-Надара и Уед-Гашема, которые неприятель защищал с неистовством; казалось, он беспрестанно усиливался. Тут-то Французы встретили Сиди-Эмбарека, самого искусного и самого бесстрашного из сподвижников эмировых, пришедшего из богатой и населенной долины Шелиф со всеми своими союзниками. Наконец, 12 мая 1840 года, Французские войска достигли грозного ущелья Музайа, где они уже два раза безуспешно водружали свои знамена. Подъезжая к этой огромной трещине Атласа, видите сквозь нагроможденные утесы и бесконечные изгибы прохода, крутой обрыв, окруженный более высокими скалами [33] и командующий выходом к югу из ущелья. Дорога, устроенная маршалом Клозелем в 1836 году, направляется не прямо на этот обрыв, а поворачивает от него в сторону, и дойдя до трети высоты гор, поворачивает круто к ущелью по западному скату горы; слева она ограждена хребтом, довольно трудно восходимым, а с права — ее сопровождает обвал проходящий от самого ущелья, коего западный скат почти неприступен. Такова была местность, по которой французские войска должны были проходить, чтобы выдти на дорогу в Медеах и Милиану. Все господствующие пункты, более доступные прочих, были заняты укреплениями Абдель-Кадера. Высота, где соединялись все эти укрепленные гребни, была вооружена многими батареями, которые были защищаемы тучами Кабильских стрелков, засевших за скалами; каждый поворот дороги, каждая неровность, каждая пропасть, были заняты врагами, сторожившими французских солдат, чтобы напасть на них в упор. Около ущелья Музайя, Абдель-Кадер собрал все регулярное войско, какое только он мог набрать на пространстве от Маскары до Сетифа. С рассветом, Французы начали подниматься; впереди была первая дивизия. Она составляла три колонны, из которых первая числом 1,700 человек, под начальством генерала Дювивье, направлена была влево от дороги и должна была достигнуть вершины горы чрез укрепления, примыкавшие к ней; вторая колонна, из 1,800 человек, под начальством полковника Ламорисьера, назначена была двинуться вправо, в обход укрепленных позиций ущелья, чрез рвы и скалы, а герцог Орлеанский, командовавший третьею колонною, [34] должен бы атаковать ущелье с фронта и направился прямо по дороге. Генерал Дювивье, преодолевая тысячи препятствий, поднимался все выше и выше, штурмуя Кабильские укрепления и предоставляя неустрашимому полковнику Шангарнье, с его 2-м легким полком, разрушать их. Он ободрял солдат своих, которых число беспрестанно, убывало, говоря им, что их достанет для овладения предметом их усилий, вершиною. Облака, проходившие вдоль горы, скрывая движение его от неприятеля, способствовали ему дать утомленным солдатам кратковременный отдых, но лишь только рассеялось облако, как эта колонна попала под перекрестный огонь трех батарей, поставленных на уступах вершины. Картечь вырывала целые ряды. В этот момент оставалось решиться на невозможное, и — невозможное удалось. Побуждаемые отвагою, солдаты бросились на ближайшую батарею и взяли ее; а в след за нею взяты были и прочие. Кабилы, засевшие на вершине, не отваживаясь стрелять в толпу, смешавшуюся в жаркой схватке, готовились с твердостию встретить удар победоносных солдат, которые вскоре низвергли их в пропасти. Знамя 2-го легкого полка, так достославно развевавшееся в продолжении всей войны, и в особенности со времени первой экспедиции к Константине, наконец было водружено на одной из господствующих вершин Атласа. Между тем полковник Ламорисьер, овладевши укреплениями по правую сторону дороги, принужден был остановиться под сильным огнем 3-го редута, задержанный рвом, на крутой берег которого не могли взобраться его Зуавы. Отброшенные Кабилами занимавшими эту [35] окровавленную площадку, он снова с прежнею неустрашимостию бросились в атаку. В этот самый момент, в тылу Кабилов раздался звук барабанов 2-го легкого полка, и Зуавы, ободренные этим желанным звуком, усугубили свои усилия; вот уже они на скате; еще минута и неприятель бежит в беспорядке; начальники соединившихся колонн, с увлечением бросаются в объятия друг другу. В тоже самое время, герцог Орлеанский достигнул вершины ущелья Музайя, заставя умолкнуть батарею, действовавшую ему во фланг.

Таков был славный приступ ущелья Музайя, после которого инженеры должны были употребить три дня на то, чтобы сделать спуск со стороны Медеаг удобным для артиллерии. Влево от дороги, на последнем скате к югу, встречается площадка, над которою со стороны северовостока господствует хребет скал: это Оливковый Лес. На этой площадке, удобной для засады и для обороны, Кабилы сторожили каждый раз французские колонны, следовавшие от Медеаг к Блиде. Тоже самое случилось и теперь; но Зуавы тотчас же вытеснили их оттуда. Эта кампания длилась целые шесть месяцев; войска сражались ежедневно. Французы были принуждены преследовать Кабилов по обоим скатам хребта и оттеснять их-то со стороны Медеаг, то от Милианы, наказывать неприязненные племена и опустошать их жатвы и жилища; они должны были проходить от западного края Митиджы, где Эль-Беркани беспрестанно повторял нашествия, к востоку, где старался водвориться Бен-Салем, и только наступление дождливой поры, которая соответствует нашей осени, [36] побудило к перемирию враждующих, вовлеченных в эту продолжительную борьбу, столь славную для неутомимого Шангарнье, не задолго пред тем произведенного в генералы.

В половине августа, Абдель-Кадер возвратился в Маскару для нового набора, и в тоже время Ламорисьер, произведенный в генералы вместе с Шангарнье, отправился в Оран в звании губернатора провинции. Там также тишина была нарушена. Бен Тгами, халиф Маскарский, вооружил против Мостагенема все племена, живущие по течению Сига и Хабры, между тем как Бу-Гамеди, халифа Тлемсенский, возбудил к мятежу против Орана все воинственное народонаселение берегов Тафны. Бен-Тгами имел целью овладеть селением Мазагран, находящимся в расстоянии нескольких ружейных выстрелов от Мостаганема, и оттуда наблюдать за французским гарнизоном, находившимся в Мостаганеме; но он не принял в расчет отваги Французов. Мазагран был занят 123 человеками 1-го африканского баталиона, под начальством капитана Лельевра, которых геройское сопротивление заставило отступить от 5-ти до 6-ти тысяч арабских всадников. Несколько дней спустя после Мазагранского дела, т. е. в начале марта 1840 года, Бу-Гамеди, разграбив земли французских союзников Дуэров и Смелов, предпринял подобную же экспедицию против Мизергина, лежащего на запад от Орана. В Мизергине командовал Юсуф; союзные племена обратились к нему с просьбою о помощи. Юсуфу удалось возвратить им отбитые у них неприятелем стада, но как они пустились преследовать неприятеля, то Юсуф, для [37] поддержания их, принужден был удалиться от Мизергина. Этого только и ждал Бу-Гамеди, засевший с 8,000 всадников. в проходе Тен-Сальмета. Юсуф, захваченный врасплох, начал отступать, послав просить подкрепления от гарнизона расположенного в Оране. Но вскоре французская колонна была со всех сторон окружена неприятелями. Пехота, строившаяся в каре, пришла в беспорядок, и неприятель готов был воспользоваться расстройством французских войск; но в это время эскадрон, состоявший из 65 спагов, под начальством капитана Монтебелло, пошел на встречу превосходной в числе неприятельской коннице. Эта геройская диверсия спасла пехоту, дав ей время построиться в каре. Вскоре Арабы начали раздаваться в стороны, поражаемые усиленным огнем всех четырех фасов каре; баталион отстреливался на каждом шагу и продолжал отступление, не допустив прорвать ряды свои теснившему его неприятелю. Наконец — вдали показалось подкрепление ожидаемое из Орана. Кавалерия, которая, в начале дела, отступила под защиту орудий Мизергина, снова показалась в сомкнутом строю (en escadrons serres). Пехота перешла в наступление; Арабы обратились в бегство и были преследуемы до самого наступления ночи. Они оставили на поле сражения в проходе Тен-Сальмете около 400 трупов; потери же Французов состояли только из нескольких пеших и 20 конных солдат. Большая или меньшая известность об военных действиях, также как и известность какого нибудь сочинения, большею частью, зависит от случая; так например, об деле при Мазагране говорили очень много, тогда как [38] сражение при Тен-Сальмете осталось почти неизвестным, а между тем это дело так же славно, как и борьба 2-го легкого полка при отступлении его от Константины; таких же дел, как при Мазагране, встречается множество в летописях африканской войны. Оборона французских колонистов в образцовой ферме и в Maison-Carree (квадратный дом, укрепление близ Алжира), так же славна, как и мужество 123-х человек, защищавшихся за земляным валом в Мазагране и вообще в продолжении 5-ти лет французские солдаты оборонялись одинаково отважным образом против Кабилов Бужии. Три блокгауза, построенные перед Бужиею часто бывали местом действии, гораздо отважнейших, нежели оборона Мазаграна. Во Франции не знают, что такое блокгауз. Представьте себе башню, построенную из дерева, в которой люди безопасны от ружейных нуль, а частью и от зажигательных фашин. Башня строится обыкновенно на кирпичном фундаменте и защищается от нечаянного нападения палисадом или рвом; для обороны ее в верхнем этаже может поместиться от 12-ти до 20-ти человек. Этот этаж выдается над нижним и снабжен бойницами, для действия по неприятелю навесными выстрелами (machicoulis). В нем устроен подвижный пол; вдвигая внутрь этот пол, осажденные могут действовать наклонными выстрелами и даже поражать штыками неприятеля, который покусился бы ворваться в нижний этаж или зажечь его. Обыкновенно блокгаузы вооружаются гаубицами и снабжаются гранатами. Из всего нами сказанного явствует, что этот способ обороны применим только к африканской войне, где [39] неприятель не имеет полевой артиллерии. Блокгаузы обыкновенно служат для защиты доступа в равнину либо помещаются на открытой местности, где Арабы и Кабилы могут нападать на пункты занимаемые французами не иначе, как пройдя под огнем гаубиц блокгауза. И что же? Иногда тысячи Кабилов употребляли всевозможные усилия против этих деревянных башень, занятых 12-ю человеками, которые держались там в продолжении нескольких дней, до последней крайности, и наконец Кабилы, совершенно обессиленные, значительно уменьшенные в числе, удалялись, чтобы похоронить своих убитых товарищей и уже более не возвращались. И потому не должно удивляться, что 123 человека, в форте Мазагран, выдержали нападение 5-ти или 6-ти тысяч Арабов. Если мы опишем еще несколько счастливых и искусных набегов на Оранские племена, произведенных в конце 1840 года, то дадим полный отчет о военных действиях в Африке до 22 февраля 1841 года, т. е. до прибытия генерала Бюжо, в звании главнокомандующего армиею. Исключая Константины, где прочно водворилось владычество Французов, оно, можно сказать, тогда не подвинулось ни на шаг вперед, потому что все приморские пункты, и даже самые окрестности Алжира, были оспориваемы ежедневными набегами, и Французы, чтобы снабжать продовольствием постоянные гарнизоны, поставленные в Медеах и в Милиане, должны были, подобно тому как и в 1833 году, пробираться через ущелье Музайя, всегда упорно защищаемое Арабами. Народонаселение французских колоний не превосходило 27,000 колонистов, и состояло из жителей [40] городов и работников, которым все способы к существованию доставляла армия. Должно однако сознаться, что кампания 1840 года сильно подвинула успехи войны, и в особенности на счет образования людей и войск, которые в последствии так славно содействовали маршалу Бюжо, и из которых резче других выдаются, по их самостоятельным характерам, генералы Ламорисьер и Шангарнье. Первый отличается набегами (razzias) и блистательным преследованием; а последний искусными битвами в пропастях и на вершинах гор.

Генерал Ламорисьер удивлял своим мужеством последовательно в трех провинциях французской Африки, и в каждой Арабы давали ему различные военные прозвища, никак не предполагая, чтобы достаточно было одного человека для совершении стольких подвигов. В нем олицетворяется рассудительная смелость и пытливая деятельность. Он выйдет один на берег у Бужии, осмотрит местность и составив план ее, поклонится направленным на него дулам и полетит в Тулон, чтобы ускорить отправление экспедиционного корпуса. На приступе Константины, где он впереди всех, он перескочит через взрыв мины; а в ущелье Музайя, перейдет через пропасть отделяющую его от неприятельского редута. На все способный и всюду готовый, он переходит из одного рода войск в другой и быстро переносится из поморья в пустыню. Он нигде не остается в пассивном положении, и даже в Маскаре, где неприятель осаждает его зимою, в суровую пору года, он формирует колонну для наступательных действий. Он переходит от управления [41] арабским департаментом к командованию полком; но, между тем, знакомится с языком Арабов, чтобы узнать их характер, их военные хитрости. Пусть маршал Бюжо поспешит устроить подвижную колонну; Ламорисьер нетерпеливо ожидает приказания выступить.

Что же касается до Шангарнье, то сам Бюжо, который знал толк в людях, прозвал его горцем, а Кабилы, которые знали его еще лучше, называли его укротителем. Он жил среди опасностей, как саламандра в свирепом пламени. Он считал необходимостью действовать наступательно, на какой бы то ни было местности и во всех возможных обстоятельствах. При отступлении от Константины, окруженный тучами Арабов, он считает равным бой трех сот против трех тысяч, построив свой баталион в каре, командует пальбу, как будто бы он учил рекрут, а в ущелье Музайя — ему ни сколько не трудно взять штурмом батарею построенную на гребне гор в 10 сажен вышины. Ему ничего не стоит послать горсть солдат в Оливковую Рощу, против нескольких тысяч Кабилов; он удивляется тому, что этот небольшой отряд отражен пять раз, не будучи в состоянии проникнуть сквозь сплошную массу Арабов; он решительно приказывает атаковать в шестой раз, и солдаты, видя что он не оставит своего намерения прежде чем они погибнут все до последнего, с досады и злости, отнимают у неприятеля эту проклятую Площадку. В Уэд-Фадха, он, нисколько не колеблясь, вводит колонну, состоящую всего из 1200 человек, в узкий проход, длиною в 10-ть верст, защищаемый перекрестным [42] огнем Кабилов, собранных со всего Уеренсериса; пусть он прикажет, и колонна победоносно пройдет чрез этот бесконечный вертеп разбойников. Успех постоянно сопутствует ему. Если для генерала Шангарнье все возможно при атаках, то для генерала Кавеньяка нет ничего невозможного при обороне. На его долю падают продолжительные испытания, связанные с военным делом. Войска идут освободить от блокады какой нибудь отдаленный пункт, например, Тлемсен или Шершель, и впереди освобожденного гарнизона является генерал Кавеньяк. Генералы Ламорисьер и Шангарнье герои от природы, а генерал Кавеньяк возносится до героизма по сознанию своего долга. Еще один человек замечателен в Африке: это генерал Бедо, искусный военный организатор по преимуществу; он действует на втором плане, но за то — он способен на все. Рассмотрев предводителей, взглянем на войска. Учреждение Зуавов и конных егерей в Африке современно началу войны; оба эти рода войск, по мнению иностранцев, видевших их в деле, могут считаться образцовыми. Зуавы, составляющие полк, в 4000 человек, по большей части набираются из туземцев, и даже носят турецкую одежду; офицеры же их имеют европейский мундир. Зуавы прославили имена всех полковников, командовавших ими — Ламорисьера, Кавеньяка, Ламиро и Канроберта. Что же касается до конных егерей, то Арабы сравнивают их неотразимые атаки и меткие выстрелы с бурным ветром (simoun). Ни горы — ни пустыня: ни что их не остановит; ни что также не может дать понятие об их искусстве и быстроте в передвижениях. В [43] них нет никакого порока, кроме разве излишней храбрости, которая часто переходит за пределы благоразумия, предписываемые дисциплиною. Отдельные подвиги егерей неисчислимы. Эта кавалерия составляет 4 полка. Спаги, образованные гораздо позже, назначаются для разъездов и подобно Зуавам, набираются из туземцев, но ими командуют исключительно французские офицеры, начиная с капитанского чина. Спаги имеют одно только пламенное желание, соперничать с африканскими конными егерями, и весьма часто оправдывали своими заслугами это притязание. Венсенские стрелки, или пешие егеря обязаны своим образованием герцогу Орлеанскому. Отличительное их достоинство, дальность и меткость выстрелов их карабинов, что делает их способными к горной войне еще более Зуавов; они столь же искусны в маневрах, столь же опытны в эскаладах и столь же быстры в набегах; ко всему этому — нет такой высокой вершины, на которой Кабил был бы безопасен от пули венсенского стрелка. Эти пули летят на расстояние равное полету пушечного ядра. Их искусство вполне оказалось в проходе Уед-Фадхи, где они последовательно очистили от Кабилов, своими меткими выстрелами, все недоступные скалы; их храбрость оказалась в полном блеске у Сиди-Ибрагим, где они, в числе 80 человек, засевши в деревне, защищались до тех пор, пока у них были пуля; а потом пробились сквозь сплошную массу Арабов и отступали в Джемма-Газауат, окруженные со всех сторон неприятелем и не имея другого средства к отражению его, кроме своего длинного штыка на подобие сабля; из 80-ти человек, в Джемму [44] пришли только 16-ть. После осады Рима, не трудно предвидеть какую огромную пользу могут принести Французам в европейской войне 10 баталионов Венсенских стрелков. Не стану описывать другие роды войск: африканские баталионы, зефиры, арестантские роты. Эти порочные люди не имеют в себе почти ничего человеческого, ни желания жить, ни страха умереть; они сражаются, убивают и их убивают: вот все их назначение. Не будучи в состоянии дать отталкивающей их от себя Франции ничего, кроме своей крови, они ее проливают так же охотно, как некогда гладиаторы. Не считая специальных родов войск, вся почти французская пехота, в разные времена, участвовала в африканской войне. Во Франции нет почти полка, которого бы не закалило от усталости африканское солнце.

Текст воспроизведен по изданию: Горная война в Кабилии // Военный журнал, № 2. 1853

Спасибо команде vostlit.info за огромную работу по переводу и редактированию этих исторических документов! Это колоссальный труд волонтёров, включая ручную редактуру распознанных файлов. Источник: vostlit.info